Лишь после переговоров с немцами, приведя свою форму в порядок и причесавшись, она выслушала делегацию своих подчинённых. Требование убрать из батальона этого студентика, не разбирающегося ни в военной тактике, ни в стратегии, ни в женщинах? Это показалось ей несколько чудным и забавным. Бочкарёва, засунув последнюю шпильку в свои волосы, призадумалась. Её чутью на происки врагов могли позавидовать любые военные контрразведки. И она всё поняла: он был прислан в женский батальон, чтобы распропагандировать его на пользу грядущей революции.

— Так, счас разберёмся! — решительно ответила делегации командир батальона и, поправив на пышных грудях внушительную коллекцию крестов и медалей, приказала:

— Сюда его!

Через минуту студентик-агитатор предстал перед не совсем удовлетворенной парламентёрами женщиной-командиром. Бочкарёва своим намётанным глазом определила в нём не новичка, но мужа.

«Надо дать ему понюхать по-настоящему пороха в нашем батальоне. Всё равно на фронте сейчас порохом давно уже никто не пользуется — пропадают мужики без дела», — решила поручик и выгнала из штаба делегацию парламентёров. Немцы, обиженно засопев, поковыляли в своих грязных кальсонах к линии фронта.

— Иди-ка сюда, — засуетилась командирша. — Иди, кому сказала? Да не боись, отечество и так в опасности! Да ещё в какой!

Студентик со своими голубыми, вечно голодными глазами высмотрел за спиной раздевающейся женщины стол с закусками и выпивкой. Поручик оглядела бойца и приказала:

— Раздеться! Живо! И чему вас только в запасном полку учат? Да дай колбасу сюда! — она вырвала у него из зубов то, что уцелело от палки колбасы, и учинила допрос с пристрастием. Допрос продолжался до утра. Утром из штаба на своём плече голый заморыш в очках утащил такую же голую, но полногрудую, пышнозадую командиршу женского батальона Марусю Бочкарёву, потерявшую сознание от допроса, в баньку на краю села.

Женщину, прошедшую сквозь ад и тяготы войны, было не узнать: она тихо, жалобно молила о пощаде. Допрос продолжился. Для этого требовались только еда и самогонка. Через два дня от начала допроса Бочкарёву спасли от потери репутации другие солдатки. Они вызволили её из плена, предложив себя в заложницы вместо своего любимого командира. Студент согласился, но потребовал ещё как можно больше хлеба и каши с мясом.

Неделю, целую неделю женщин батальона лихорадило. Солдаты из соседних батальонов получили неожиданную передышку. Зато солдаток было не узнать: — они ходили, как тени. Почти не спали и даже не ели. (Поварихам тоже было не до исполнения своих обязанностей). Обходились солониной и вновь введёнными в обиход русской армии французскими и бельгийскими консервами. А между нами говоря, русские люди ведь брезговали тогда этими консервами. Ну, привыкшими были к природному качеству настоящей свежей еды из мороженой капусты и маринованной в плесени картошки. (Так и только так закаляется солдатский организм против дизентерии).

Все солдатки старались не пропустить своей очереди к баньке на отшибе села, где квартировал батальон. Порядок в очереди наводила сама Бочкарёва после того, как с большим трудом очухалась от естественного изумления. Немцы, которые тогда мало беспокоили наш фронт, изредка пытались изобразить боевой задор. Не тут-то было. Женский батальон остатками своих взводов в пух и в прах разносил цепи немецкой пехоты. Уцелевшие немцы надолго запомнили ярость женского русского батальона. Потерь среди них в отличие от немцев не было. Ну, были там царапины да синяки и ушибы. Хоронить подруг им в этот период не пришлось. А вот немцы обзавелись двумя кладбищами с берёзовыми крестами.

Вот так батальон Марии Бочкарёвой защищал своего случайно обретённого кумира. Репутация батальона была спасена. Никто теперь не мог клеветать на женщин в мундирах. Боевой задор студента одним только земным естеством не ограничивался — невесомость, которую не раз и не два испытывали женщины в этой баньке, стала для них доказательством существования светлого будущего, которое проповедовали большевики. Только студент делал эту агитацию более понятной им и доступной. Всякая теория, как известно, проверяется практикой. Он научил их мечтать и о рае на земле, и о счастье для всех людей, и о полётах к звёздам.

Но время идёт. Беременных гимназисток и домохозяек в военной форме, как водится, отправляли в тыл к родителям или к мужьям. Для пополнения батальона порядочных женщин не хватало. Проституток из борделей Москвы и Петрограда, рвавшихся на фронт в этот легендарный батальон, и просто скучающих домохозяек из соображений морали и патриотизма в героинь русского народа больше не назначали. И потому в положенный природой срок батальон отправили на отдых. Слишком много потерь было в нём от студента. Не справившись напрямую с заданием большевистской партии, он, пусть по-другому, но вывел из строя самую боеспособную, самую верную гвардию Временного правительства пока ещё патриархальной России.

После того, как большевики разоружили женские батальоны, выяснилось, что к мирной жизни эти женщины уже непригодны: они разучились стирать бельё, мыть посуду и делать прочие дела по хозяйству. Зато умели мечтать и загадывать желания… Не зря многие из них вскоре нашли себе новое призвание надзирательницами в тюрьмах и лагерях революционного государства и стали там богемой социализма. Некоторым, более фартовым, удалось устроиться в борделях или просто на панелях в чужих странах. Равных им в искусстве продажной любви нигде не было. Ну, по крайней мере, так говорили даже под присягой очевидцы. Нет, были, конечно, африканки, например, азиатки всех мастей, европейские шлюхи, но это всё сброд, а вот русские барышни даже зулусам, завезённым в Европу из родной Африки, такое устраивали, что Лига Наций была вынуждена вводить войска в кварталы красных фонарей, дабы революции предотвращать! Любят русские девки чужеземцев, что и говорить.

…На одном из партийных съездов в Советском Союзе было всё-таки сказано о нём, об этом «пламенном» революционере:

— Имя его нам неизвестно, но на подвиг его толкнула любовь к народу и к Революции!

P. S. Это очередная ложь коммунистов! Был он известен им, был. Звали его Иваном Ивановичем Ивановым. Умер на кухне госпиталя от перевозбуждения. Вот так от нас власти всегда скрывают правду. Вечная ему память!

Но был он, как это бы сформулировать, скульптором секса. Он изваял из женщин батальона «первобытных фурий огнедышащих страстей». Они не были ничьими жертвами — они стали настоящими музами искателей наслаждений, а позже и сами превратились в мифы западной культуры…

…Однажды в Париже больные старухи-эмигрантки в отделении для престарелых эмигранток богадельни при госпитале Святой Марии Магдалены после странной высадки американцев на Луну вспомнили о нём и не поверили американской клоунаде:

— Врут, — прошамкала одна из них, — куда им до нашего Ивана Ивановича! Вон сколько здешних мужиков через нас прошло! И что? Плюнуть и забыть! А вот Иван Иванович… Завидуют и брешут! — и её подруги дружно закивали в знак согласия седыми плешивыми головами. Нет, они ничего против прямой телевизионной трансляции высадки американцев на Луну не имели, но всё-таки возмутились.

Как это? Как? Выходят астронавты на публику чистенькими, бодрыми? Как? Когда просто после обычной литургии любви во имя женского счастья здешние мужики встать не могут, плачут и пощады просят, еле шевелясь, с трясущимися губами. А тут, а тут? В космос слетали, гадили в свои скафандры сутками с такими перегрузками, через радиационный пояс Земли пробирались… и чё? Выходят, как на подиум, чистенькими и свеженькими? И своим флажком идиотам на Земле из космоса помахали…

Это не плевок в прошлое. Это попытка вернуть плевок обратно в тех, кто фантазии с чужих эпитафий, понравившиеся нашим чиновникам, лепил как резолюцию на страницах учебника нашей истории. Кто присвоил себе авторство непререкаемой истины.