— Вот и давай, трудись во славу Божью! И не серчай, ежели кто обиженной будет — привяжем к кресту и вознесем на срам.
Утром растерзанный исповедями полковой батюшка еле нашёл штаб Маруси. В штабной избе дымил клубами перегара полумрак, тая от блёклого света лампадки под иконой Николая Чудотворца.
— Поручик, — негромко спросил батюшка, пытаясь разглядеть её среди множества полураздетых и просто голых тел. — Вы где?
— Да здесь я, — с ленцой удовлетворённой женщины ответила ему Бочкарёва, стаскивая с себя чьё-то голое пьяное тело с растерзанными в лоскуты штанами.
— Дайте мне винтовку… — с отчаянием в голосе попросил священник.
— Зачем она тебе батюшка? — с изумлением разглядывая священника, ответила полуобнажённая поручик.
— В атаку пойду! — обреченно молвил поп, осеняя себя крестом.
— Ещё чего. Так с крестом и иди! — отмахнулась Бочкарёва.
— С крестом в плен возьмут, а мне жить не охота, — заскулил священник, сползая на колени перед Бочкарёвой.
— Ладно, ступай во вторую роту и спроси, кто там хочет повоевать. Там же, может, винтовку дадут, — пощипав чьи-то по соседству ягодицы, приказала поручик.
— Нет уж, я никуда отсюда не пойду! Только в атаку, — забился в плаче поп.
— Ещё один самоубийца. Так мы всех священников изведём на Руси! — всплеснула руками воительница.
— В том-то и дело, что сам на себя руки не наложу — грех великий. Но после этой ночи мне не жить, — рыдал священник, проклиная в душе день и час своего рукоположения.
— Ладно, чего уж там — в сенях часовые дрыхнут. Где-то там и винтовки найдутся. Ты это, только людей не буди и не пугай! Иди давай, иди… — с явным недовольством на лице отмахнулась от горе-священника Бочкарёва.
Перейдя с трудом через ряды проволочных заграждений в окопы германцев, шатаясь из стороны в сторону с развевающейся на ветру бородой и волоча за собой винтовку, брёл человек в изодранной рясе.
— Это что ещё за пугало? — удивился немецкий офицер, разбуженный ординарцем.
— Да это не пугало, это ходячий обморок, — завистливо объяснил ординарец и мечтательно закатил глаза.
— Воюют же люди! — с досадой ответил ему офицер, поняв, в чём дело, и стал в бинокль осматривать позиции женского батальона.
Война — это вам не мирная жизнь в человеческом зоопарке… Это не какие-нибудь обязательства перед семьей, перед кредиторами и перед коммунальщиками и управляющими компаниями. О-о, за одно это только надо жить и воевать на свете. Куда без карманов армии налогоплательщиков весь этот сброд денется? Так и хочется людям осиротить кредиторов, чиновников, пьяных сантехников и дворников… Нет, это слишком безжалостно для просвещённых наций. Поэтому миролюбие и ещё раз миролюбие (хотя бы на словах) стало пугалом нашего будущего. Это и толкает нас к войне…
К слову, как-то раз из сарая под руки выволокли невысокого коренастого офицера с кривыми ногами. Он так некстати заблудился, разыскивая свой полк.
— Послушай, любезный, вот тебе новобранцы, и чтоб через три дня они знали назубок, что и как надо делать с винтовкой. Справитесь, господин хороший? — с сомнением разглядывая неказистое офицерское «вашеблагородие», приказала Бочкарёва.
— Ещё чего! — захорохорился офицер. — Честь имею!
— Ну-ну, — сжала кулаки поручик, — попробуй только не поиметь…
Через неделю безуспешных учений офицер еле волочил ноги. Он потерял свой и без того не очень бравый вид, пытаясь вовремя натянуть штаны по уставу. Куда подевалась его былая самоуверенность? Он поскучнел, загрустил, потерял где-то свою сладкозвучную гитару и пытался то на трофейной мандолине, то на солдатской балалайке разжалобить воинствующих нимф. С музыкальным слухом у солдаток было не очень. Да и репертуар у исполнителя был скудным — несколько романсов на одну и ту же мелодию.
Потому рекрутки настырно требовали продолжать обучение. Они по команде: «Смирно! Равнение направо!! Каждый третий видит грудь правофлангового!» начинали расстёгивать гимнастерки и мериться грудями. Груди у всех были разными. Потому учебный взвод становился в строй не по ранжиру, то есть, по росту, а по величине грудных желёз. Обучение всегда заканчивалось похабщиной. Они заваливались на него по команде: «Вольно, разойдись!» всем строем, устраивая кучу малу, пытаясь опередить друг друга в поисках «красавчика» одного на всех и наказать его по-женски. Команда «отбой!» была и вовсе для них смешной и как бы ненужной.
— Отдайте, пожалуйста, мне мой револьвер! — однажды, чуть не плача, прохрипел офицер-наставник в штабе батальона.
— Зачем эт тебе? — с ехидцей спросила Бочкарёва, незаметно ногами задвигая под лавку башмаки австрийского перебежчика.
— Застрелиться хочу — невмоготу такая жизнь! — завопил офицеришка.
— Ишь чё захотел, а кто потом воевать за тебя будет? Ну и хитрюга! Иди давай! А вы, девки! — обратилась она к его женскому конвою. — Глаз с него не спускать и без всяких там штучек!
За околицей села были вырыты окопы, там и постигали премудрости военного дела новобранцы женского батальона. Им зачем-то раздали винтовки, подсумки с патронами, гранаты. Офицер в страхе ходил перед строем солдаток и просто жмурился. Ему казалось, что что бы он им ни говорил, а целиться они всё равно будут в его сторону. И ведь убить-то толком не убьют, а покалечат и опозорят. Хотя скрывать этого уже не стоит, опозорить уже опозорили. Оставалось только покалечить. Конец этого офицера был и вовсе более бесславным, чем у какого-то там священника — однажды утром он уполз через болото в тыл. До этого он пытался удрать, но солдатки были начеку, да и нюх у них на мужиков был отменным — ловили и наказывали нещадно его всеми своими прелестями. Так ему совсем не то чтобы повезло, а просто выпал жребий небес, не то что православному священнику. Пропал, пропал офицерик без вести и без штанов в болоте!
Хотя это-то болото и спасло находчивого офицерика — там его солдатки не искали. В глубоком тылу его, немного подумав и выслушав бессвязные и антипатриотические речи, признали вначале негодным к строевой службе. Вот только куда его девать без документов — явный псих! Он даже пытался в контрразведке продемонстрировать, каким он именно пыткам подвергался в женском батальоне. А потом ещё потребовал проведения следственного эксперимента! Эксперимент не удался — женщины из медперсонала ближайшего госпиталя, вылезая из-под него, брезгливо фыркали и безо всякого стеснения обзывали его неудачником-фантазером да ещё и импотентом впридачу ко всему. Ему после этого, разумеется, не поверили и отправили как дезертира на каторгу.
Если бы вы знали, как он был счастлив, когда после оглашения приговора врачей и судей трибунала на него надевали железные кандалы и зуботычинами пригласили пройти пешком по всем этапам до Сибири. Там атеисты-уголовники, не веря каким-то его бессвязным, похожим на молитвы, рассказам о фронтовых буднях, стали бесстыдно охмурять его измождённое солдатками тело так долго и болезненно, что он сбежал-таки с каторги в Китай, где, говорят, благодаря своему жизненному опыту стал духовным отцом Далай-ламы.
Но однажды на горизонте батальона появилось, ну, как бы это сказать… Человечище! Но, правду сказать, батальон к тому времени на фронте пробыл недолго, месяца два-четыре-шесть — не больше, а столько уже было совершено славных дел. Это был худой долговязый очкарик — вольноопределяющийся из числа вечных студентов в непомерных ботинках без обмоток и в странных хламидах — военная форма была ему явно не по росту. (Кто и где ему её всучил?) То, что было на нём, и военной формой-то назвать нельзя было бы ни по уму, ни по здравому смыслу.
Он вызвал смех и удивление среди свободных от службы женщин-воинов. Его тискали, щипали и даже пожалели как юродивого, дав ему миску с кашей и ломоть хлеба. Он вёл себя довольно странно: не пытался уединяться с кем-то из воинственных женщин, не пытался изображать из себя героя, не пытался соврать про себя. Говорил честно обо всём. Попытался даже заплатить какие-то гроши за съеденную им кашу и хлеб. Все женщины, остолбенев от такого хамства, признали его душевнобольным интриганом и пригрозили пожаловаться (чёрт бы его побрал!) самому Керенскому на такого писаря, присланного в штаб батальона Бочкарёвой. Во время митинга обиженных дам в солдатских шароварах Бочкарева была занята небольшим флиртом с немецкими парламентёрами.
