Судьба страны, вырядившись в тогу справедливости, примеряя на себя то терновый венец, то лавровый венок, выдавала себя за саму Историю. Под влиянием этой самозванки, наконец, правительство и военное командование осенило. Снизошла, так сказать «Божья благодать» на их лампасы и погоны, которые иногда по-старинке барышни называли эполетами. (Слово больно вкусное, похожее на название пирожного). Скинули эти затейники-генералы никчёмного царя и, не особо надеясь на мужиков, призвали женщин спасать отчизну. (Ну, как дети малые — сиську запросили).

К позициям кавалерийской дивизии привезли на телегах и броневиках подкрепление. Это вначале развеселило почему-то, потом озадачило кавалеристов и даже полуголодных санитаров, отставших из затерявшегося на дорогах войны вагона армейского госпиталя. Прошёл слух, что для поднятия духа и удовлетворения потребностей взрослых мужчин, лишённых на время войны возможностей по-мирному решать свои половые проблемы, правительство создало женские батальоны. Что якобы они будут, по очереди перемещаясь с одного участка фронта на другой, дарить свои ласки и тела изголодавшимся воякам. Причём добровольно и безвозмездно. Но эти слухи, конечно же, были следствием революционной или вражеской пропаганды.

— Батальон, стройся! — скомандовала пышногрудая девица в форме поручика вновь прибывшему с нею отряду не менее пышногрудых девок в военной форме.

— Где этот враг? — спросила она у толпы растерявшихся от этого зрелища офицеров.

— Какой? — ещё больше растерявшись от обилия женских прелестей, ответили ей мужчины тоже в военных мундирах.

— Ну, этот… Германец… — с грозным видом уточнила девка в погонах поручика.

— Там! — ответил из толпы покрасневший молоденький прапорщик, показав рукой куда-то в сторону.

— Счас мы его… Да так, чтоб вам всем стало стыдно… — ответила миловидная женщина, подтягивая свои новенькие офицерские шаровары.

Австрийцы, не ожидая подобной неслыханной подлости от русских, отступили. Многие из них так и не смогли выстрелить в эти странные фигуры в военной форме с выпирающими женскими прелестями. Женщины свирепствовали. Первая победа была полной — правда, в плен тогда никого из австрийцев взять не удалось — они так лихо драпали наутек! Убитых врагов было не очень много, но всё же достаточно, чтобы устыдить русских солдат и офицеров.

Этот первый бой, правда, так и остался тайной для потомков, но не для шустрых журналистов. Они не утруждали себя поездками на фронт и обходились собственными фантазиями на эту тему в счёт увеличенных за сенсацию гонораров. Читатели возликовали, наметился рост патриотических настроений, особенно среди великовозрастных гимназисток. Многие из них с девичьим вожделением разглядывали и фотографии новых амазонок в газетах, и появившиеся на листовках цветные литографии то ли легкодоступных женщин, то ли очаровательных фей с винтовками в руках, с лопающимися на груди солдатскими гимнастёрками.

Но как-то неприлично быстро природа взяло свое: батальон незаметно, но вполне ожидаемо превратился в бордель с особыми полномочиями. Как-то легко, незаметно воинственный пыл солдаток вырвался из окопов и обрушился на своих же вояк в кустах поблизости и в землянках позади окопов первой линии. Вместо денег за всё это их награждали медалями, особо отличившихся в сексуальном удовлетворении своих войск награждали «георгиями». Фронтовики вскоре легко стали распознавать степень законченности этих шлюх по степеням их боевых наград.

От женщин в тылу, желавших попасть в женские батальоны, не было отбоя. Все понимали, что количество клиентов, обслуживаемых на фронте за сутки, в несколько раз могло превышать количество посетителей обычного публичного дома за месяц. Патриотический раж особенно был заметен среди гимназисток, студенток и домохозяек из обеспеченных семей. Враг был деморализован. Он повсюду братался с русскими солдатами, пытаясь миром добраться до прелестей женских батальонов. Боевой дух воюющих сторон, и так уставший от войны непонятно, во имя чего, окончательно был сломлен.

— Дашутка! А ну, давай в атаку! — кричала иногда поручик Мария Бочкарёва какой-нибудь своей подчинённой.

— Ага, счас, разбежалась! Можа, у меня критические дни? — невозмутимо отвечала ей командир роты, хватая за шиворот понравившегося ей вояку и направляясь с ним к ближайшим кустам.

Главным ранением солдаток женского батальона стали признаки венерических болезней. Нет, им хотелось воевать, разумеется. (А для чего они на войну шли?) Но вначале им надо было обделать свои делишки. А делишек с каждым днём становилось всё больше и разнообразней. Для атак на врага просто катастрофически не хватало времени.

Очень трудно вскоре стало найти нормального полкового священника в женский батальон. (А без священников на войне совсем уж худо — спросите у историков). Ненависти к врагу без них маловато бывает. Да и как людей убивать без благословения родных священников? Больше двух недель священнослужители просто физически не могли перенести все тяготы и лишения воинской службы в этом батальоне. Стойкость к проискам искусителя, приобретённая ими на ниве ещё гражданского богослужения в окружении обычных (тоже не приведи, Господи!) прихожанок, была недостаточной в боевых условиях женского воинства.

Очередного священника как-то раз доставили к Марусе со связанными за спиной руками. Остальных, предыдущих, она даже не успевала рассмотреть — пока она доходила вдоль строя своих боевых подруг до конца шеренги, где по назначению стоять должен был священник, как того успевали раздеть до подштанников и в таком виде с крестом на груди передать его от её глаз подальше через задние шеренги непонятно куда. Она даже толком не успевала познакомиться с очередным полковым священником, как приходилось по долгу службы присутствовать на его соборовании в ближайшем госпитале. Ей это надоело. Она приказала достать настоящего, стойкого, привыкшего ко всем тяготам военной службы священника.

— Чё, страшно? — раскуривая трубку и наметанным глазом разглядывая новобранца в рясе, спросила Бочкарева.

— Ещё как… — пролепетал очередной батюшка, увидев строй приближающихся солдаток. Молодые монахи, доставившие связанного горемыку, немедля бросились наутёк.

— Дщерь моя, отпусти меня — не в ладах я с грамотой, да память подводит. Молитвы все путаю, службы подзабыл. В общем, никудышный я! — взмолился мученик православия.

— Ничего, — пыхтя трубкой, ответила женщина. — К утру перестанешь ныть. Этих вот, — кивнула она в сторону шеренги женщин, — исповедать надо. Потом мне доложишь.

— Да как же я? Да и облачения у меня нет — в вагоне оставил. Меня оттуда просто выкрали вот эти мерзавцы! — показал он глазами на своих удаляющихся во всю прыть конвоиров.

— Ты кем был до этого? — наблюдая за колечками дыма, выпущенными ею изо рта, спросила поручик.

— Духовником, — уныло ответил священник с гаснущей надеждой в глазах, глядя на поручика.

— И где? — разглядывая свои пальцы, уточнила Бочкарёва.

— Ну, это… тама… — махнул он в сторону рукой, стараясь как можно незаметней отдалиться на нужную дистанцию от Бочкарёвой и дать дёру.

— В Дивеевском женском монастыре? — подошла вплотную к священнику поручик.

— Там я раньше был… — вздохнул священник и перекрестился. (Ну, чтобы поручик не прижималась к нему своими пышными формами).

— А потом? — настаивала Бочкарёва и на словах, и на деле.

— В… обители… — теряя всякую надежду на амнистию в аду, ответил священник.

— В Новодевичьем? Значит, опыт какой-никакой общения с дамами имеется… — прищурилась Бочкарёва, кокетливо ощупывая священника между ног.

— Ну, что ты меня пытаешь, что? — всхлипнул священник, пытаясь спасти свои… хм, признаки достоинства.

— Да разные у нас тута до тебя были. Мздоимцы, бабники… Свят-свят, — размашисто перекрестилась глава амазонок. — Немощные по мужской части, и… дезертиры…

— Да только по разумению Божьему… — хотел что-то ещё во имя своего спасения придумать священник, но был прерван раздосадованной Бочкарёвой.