На второй день свадьбы за столом собрались уцелевшие гости и продолжили дружить. Саша сидел с ледяной бутылкой водки, которую прижимал к больной голове и осваивал профессию комментатора:
— Да двинь ты его, наконец… Ну, кто так бьёт, ну кто? Бей промеж глаз! По уху его, по уху! Да кто ж бутылкой так бьёт? Эх, срамота!
Но каждый раз, когда он порывался наглядно всем показать, как делается то или иное действие, Леночка хватала его шиворот и со словами: «Да сиди ты уж… Травмоопасный ты мой!» усаживала его обратно. Нет, Саша не был хлюпиком — ему, возможно, принадлежал рекорд в Вооруженных силах страны по количеству самоволок. (Ну, это тогда, когда его затащили в казарму для уплаты долга перед Родиной). Он получил свободу от службы только тогда, когда количество дней, проведённых им на гауптвахте, почти сравнялось с количеством дней в календаре. Парень он был хоть куда — крепыш, хоть и поменьше ростом, чем его невеста, но не намного.
Служил он не помню где, но, как и остальные воины Руси святой, завершал её, эту службу, в гвардейских мотошвейных войсках. При его появлении дома мать месяца полтора потом ещё заикалась. А отец, Владимир Алексеевич, весь вечер таился от сына где придётся. Лишь к утру, осмелев, он признал-таки в нём своего сына и то после того, как Сашка переоделся, а батя в сотый раз опохмелился. Соседи, правда, предъявляли потом какие-то претензии, вертя перед его носом своим дохлым петухом — петух, узрев наряд дембеля, с горя повыдирал сам у себя все перья и в голозадом виде свёл счёты с жизнью. Теперь Саше предстояло поправить здоровье, подорванное в армии и прежними беспорядочными половыми связями в кругу вновь обретенной любящей семьи.
Вера Степановна со своим зорким зрением уже вмешивалась в его холостяцкие привычки и манеры: заметив очередную наполненную водкой стопку перед ним, она, горестно вытирая счастливые материнские слёзы, своевременно выхватывала её из Сашкиных рук и, не чокаясь, опрокидывала в себя. Трезвость и дисциплина в семье ему были обеспечены. Сашка обречённо крякал и произносил (но про себя — не вслух!) краткие, нехорошие тосты в адрес тёщи. В общем, свадьба была как свадьба — ничем не хуже и ничем не лучше других. Родители Саши на свадьбу не приехали — причина нам неизвестна, но были братья: родной, Игорь, и двоюродные — Гена, Олег и Вова.
Леночка была, между нами говоря, очень даже ничего — почти красавица. Проблема была в пропорциях. Вот если бы сократить некоторые её параметры из расчёта 1:2, а лучше 1:3, на конкурсах красоты ей не было бы равных лет тридцать кряду. Добавьте к этому её нездоровый интерес к самбо и к другим единоборствам в сочетании с огромными голубыми глазами на прелестной юной мордашке мастера спорта, чтобы понять, почему так быстро Сашка стал примерным семьянином. Братья выбор оценили, но на свадьбе держались от Леночки подальше.
Всё после свадьбы пошло буднично: денег не хватало, по дому работы было хоть отбавляй, из развлечений только еженедельные поездки на дачу. Но Сашка всё равно заважничал и на работе стал делиться секретами рекордных урожаев и проблемами сельского хозяйства страны.
Идиллию на даче иногда пытались нарушить какие-нибудь непутёвые соседи. Тогда лёжа в гамаке, Сашка отрывал от работы супругу и ленивым тоном рекомендовал:
— Ленусь, пойди разберись, а то я за себя не ручаюсь!
Леночка шла разбираться: сосед перелетал через изгородь на пыльную дорогу, следом брякались оземь чем придётся гости соседей, вылетала сквозь калитку собака с безумными глазами и с калиткой на шее, соседка с гостьями голосили и прятались где придётся. Лена не любила долгих разговоров. А вот Сашка наоборот любил вспоминать свой первый приезд на дачу и не зря. Так как именно тогда он понял всю глубину своего чувства к жене, а человек он был стеснительным, чтобы вот так вслух всем обо всём поведать. Но если всё-таки вспоминал, то вспоминал долго, с удовольствием.
— Зятёк, — обратилась тогда к нему Вера Степановна. — Пора копать под картошку!
— Да мы ещё в дом не вошли! — ответил взмыленный после разгрузки машины и уборки накопившегося хлама перед домом Сашка. — Чаю даже не попили!
— Иди-ка сюда… — поманила пальцем его тёща. — Бери лопату и вон до той берёзы. Видишь, там, где огород кончается? Ну и в ширину от сих и до забора.
Сашка взял лопату и вдумчиво стал её вертеть в руках и рассматривать. Тут подошла Лена и, не произнеся ни слова, отодвинула мужа, выхватила из его рук лопату и принялась за работу.
— Доченька, ты что его балуешь? Он же мужик — это работа для него!
— Мама, не мешай. Он — да, мужик, и работать будет у меня в ночную смену! Пусть силы бережёт. Сашенька, — повернулась она к мужу, — иди отдохни в тенёчке.
Ей-богу, так оно и было! После этого случая в дела молодых Вера Степановна больше не вмешивалась. Дача помогла приоткрыть завесы многих семейных тайн.
— Вера Степановна, говорят, вы по молодости в психушке работали?
— Да, было дело… После школы плюнула на всё, не поехала поступать в институт — мне соседка предложила поработать летом вместе с ней санитаркой в дурке. Случайно попала как-то раз в отделение для буйных — понравилось. Было где размяться. Я их целыми палатами гоняла! Через неделю — тишина и покой. Больные пошли на поправку — кого в отделение спокойных перевели, а кого и выписывать пришлось. Попадались самозванцы — симулянты. Некоторым из них срок грозил за тяжкие преступления, вот они и нашли способ отсидеться, спрятаться от наказания. Но не тут-то было. Там несколько типов было — свободного места от татуировок на пузах не хватало. На окнах решётки были, так что я их из окон не выбрасывала — просто вытирала ими полы, стены…
— А чё ж вы там не остались? — отводя глаза в сторону и стараясь удержаться от душившего его смеха, поддержал разговор Сашка.
— Да комиссия однажды приехала, а я не знала… Смотрю, в коридоре какой-то полудурок нюхает мою швабру и тряпку половую пальчиками перебирает. А тогда как раз новеньких привезли — я их ещё по лицам не всех различала. И не переодели их ещё… Ну, думаю, сбежал из палаты. Я его за шиворот, а он мне: «Да вы знаете, кто перед вами?». Ну, они всегда такие речи толкают. Что с ними церемониться? Схватила его за шкирку, а он брыкаться вздумал! Я его запеленала в простыню и тряпку в рот…
— И что дальше? — с самым серьёзным видом, честно глядя в глаза тёщи, спросил Саша.
— Да чё… Комиссия собралась уходить, хватились — а одного среди них нет. Ну, меня тоже спросили и описали, как он выглядит. Я и вспомнила. Он при виде меня — на карачки, и за остальных прятаться вздумал. Шуму подняли… Пришлось уйти.
В другой раз приоткрылась ещё более интересная семейная тайна:
— Мама (уже «мама», надо же!), — изнывая от отдыха, спросил её как-то Саша, — а говорят, вы ещё служить собирались? И не где-нибудь, а в ВДВ!
— Да, было дело… — разогнув спину под лучами игривого заката, согласилась Вера Степановна и, оглядев до конца ещё не прополотую грядку, вспомнила: — Тоже очень давно. Когда только-только контрактную службу придумали. С подружками гуляла, а тут вояка в парке попался озабоченный… — она смахнула пот со лба и обтёрлась платочком. — Привели меня на опознание в больницу. Да кто ж его там узнает под бинтами-то? — всплеснула она руками. — Да и опух он… И синий какой-то. Вот мне военком, который непонятно зачем там оказался, речугу и толкнул, мол, вывела ты, девонька, целую боевую единицу нашей армии из строя — не хочешь ли заменить его? Послужить, так сказать… Ну, я и согласилась, — Вера Степановна высморкалась в большой носовой платок и продолжила: — Сперва я робкая была. Потом ничего — навела порядок! Через недельки две подходит ко мне командир части. Сразу видно: боевой офицер! Морда вся испитая, в шрамах, грудь в орденах! И орать сразу: «Я, мать твою…» — и так далее… — из глаз у Веры Степановны брызнули от воспоминаний слёзы. — Ну, я его шуганула кулаком под дых, потом взвалила на плечо и так это бережно отнесла в лазарет. Пробыли мы с ним там до обеда следующего дня. Ну, его пытались там освободить — но ничего у вояк не вышло. Он на прощанье прижался мордой к моей сиське и жалобно так: «Товарищ барышня, нет, я всё понимаю… Трудно в ученьи — легко в бою! Но после тебя наша десантура до боя не дотянет!». Так он жалобно это сказал, что я прослезилась даже… Вытерла я свои слёзы его беретом — и домой! Ну, а через девять месяцев — здравствуй, Леночка!
