— Чёрт! — выругался Брамбекин. — Что за день такой… Всё не слава богу. Валет, слышь, ты что принёс, а? Молчишь, псина?

Существо оказалось собакой, причём самой известной людям, но не определённой ещё знатоками породы, поэтому и названной ими столь глупо и бессердечно — дворняга. Валет старчески вздохнул и затем, как-то очень странно всхрапнув, отвернулся от хозяина и положил морду на свои беспородные лапы.

— Ну, ты не очень-то, — неуверенно шепнул собаке Брамбекин, — я и сам знаю, что хорош был вчера!

Вдруг Брамбекина осенило и, задрав свою ногу, он внимательно вгляделся в неё, затем перевёл взгляд на собаку:

— Это всё, дошёл, называется!

На ногах явственно виднелись расшнурованные ботинки. И ведь на его ногах! Брамбекин спустил ногу, нагнувшись, зашнуровал обувь и поднялся, как всегда, не очень уверенно после так называемого «вчерашнего».

— Ну, пошли, старик, — позвал он собаку и двинулся в направлении кухни.

Валет с выражением: «Чего это я там не видел?» повёл мордой в его сторону и задумчиво скосил глаза на свой влажный ободранный нос.

— Что, совсем ничего нет? — спросил у него Брамбекин. Валет зевнул, окончательно потеряв интерес к происходящему.

— Так, — почесал голову Брамбекин, — во, у меня ж заначка оставалась…

Начались утренние душераздирающие поиски по карманам, но ничего, кроме расчёски, каких-то смятых бумажек, карандашей и ручек найдено и извлечено не было. Брамбекин, что-то беспрерывно бурча себе под нос, прошёл в коридор и продолжил поиски в развешанной по стенам одежде. Внезапно он оживился и с радостным видом удачливого искателя сокровищ прокричал:

— Старик, ты совсем нюх потерял! — в поднятой руке Брамбекин держал небольшой пакет, — Валет! Здесь же аж три сардельки и ещё чего-то! Эх, ты…

Валет приподнялся и понюхал комнату, запахло действительно чем-то съедобным. Затем всем своим видом как бы говоря: «Прости, хозяин, опростоволосился», поплёлся мимо Брамбекина прямо на Кухню. (Это не ошибка правописания: в таких случаях, по мнению Валета, помещение, где был посредине стол и грохотал какой-то огромный белый шкаф, именно так и следовало, с большой буквы называть и так же относиться к нему, к этому помещению!) Даже этот белый вонючий шкаф, из которого иногда несло холодом, становился приятным и не столь пугающим — Валет так и не привык за всё время своего пребывания в доме к периодическому громыханию старенького холодильника.

Следом за ним вошёл Брамбекин и, что-то напевая, стал греметь посудой. Затем включил газовую конфорку и завершил первые приготовления к трапезе. Судя по появившемуся запаху, предстояло что-то особенное, хозяин был всё-таки не совсем прав, нюх редко подводил Валета. Он даже мог обойтись без кулинарных изысков своего хозяина, но тот плохо понимал собачью душу и норовил всегда испортить еду бессмысленными макаронами и соусом. Валет с трудом мирился со всем этим, но объяснить хозяину не мог, что мясо есть, в принципе, надо сырое, и овощи хороши, как и вся остальная зелень, только во дворе, да и то в солнечную погоду, а не в такую слякоть, что нынче нагоняет лишь тоску.

Брамбекин в самый разгар собачьих раздумий вдруг вскочил со стула и, чертыхаясь, стал метаться по кухне. Что-то булькало, шипело и вело себя совсем не так, как подобает вести себя еде. Валет вздохнул и, приподняв ухо, вглядывался в хозяина.

«Только бы не забыл уронить!» — едва успел подумать он, как хозяин, по-видимому, обжёгшись, вскрикнул и вывалил прямо на пол содержимое кастрюли.

«Совсем не то, ронять и то разучился, и за что я только его терплю?» — с этим выражением, повисшим на его морде, Валет, ещё раз понюхав макароны, дымящейся грудой лежащие на полу, занял прежнее место.

— Вот так всегда. Не поваляешь — не поешь! — воскликнул Брамбекин и добавил: — Ну, ничего, мы не гордые. Валет, то, что на полу, — твоё, а сверху — мне. Усёк?

«Опять делёж… Я бы по-другому поделил, макароны — всяко человеку, а вот это, что мясом пахнет… Ладно, люблю я тебя, хозяин, что тут теперь поделать!»

Неизвестно, мыслил или нет Валет, но всё со стороны выглядело даже яснее и понятнее любых авторских домыслов. Нет-нет! Сплетничать — этого ни Брамбекин, ни сам Валет себе не позволяли, и вряд ли это было бы позволено автору. Просто за долгие годы совместной жизни собака и её хозяин удивительным образом, иногда и без слов, не то чтобы понимали, а дополняли друг друга так, что со стороны казалось, живут и общаются два самых закадычных друга, которые настолько привыкли к своей дружбе и к взаимному ворчанию, насколько можно привыкнуть к собственной коже. Брамбекин, уже не обращая внимания на Валета, расставил на столе всё необходимое и совсем Валету, как вы теперь понимаете, не нужное.

«Сейчас будет, есть, а тут… Даже лапу обжигает…» — Валет по-человечьи поймал себя на мысли, что повторяет эти соображения изо дня в день повизгиванием вслух, как старый ворчун.

«Эхма, постарел, вон и этот, с бесстыдно обрезанным хвостом, посмешище собачье, и тот теперь задирать стал, а помнится, ещё недавно, скуля, искал защиты у своей хозяйки, и как потом она верещала на весь двор. Эх, были деньки… Когда же остынет? Ладно, хозяин подождёт с выходом на улицу, он у меня смышлёный…»

Тем временем Брамбекин стал уже позвякивать вилкой по тарелке. Для Валета это означало самое худшее — хозяин, его хозяин, который мог есть даже то, что было не только им, людям, столь полезным и необходимым, но даже проклятым кошкам было по нраву и аппетиту, сейчас должен был приняться за то, что так чудно пахло. Валет не помнил, съел он такое же или же ему, как и бывает в таких случаях, лишь что-то показалось.

— Ну, ты, брат, силён, — привычно удивился Брамбекин, — быстро ты сардельку оприходовал.

«О чём это ты?» — вопрошающе поднял к нему морду Валет.

— Ладно-ладно, знаю, что у тебя этот склероз очень давний… — и, отвернувшись, Брамбекин стал что-то перекладывать на столе. Затем, вилкой поддев сардельку, беззастенчиво опустил её в свою тарелку. Валет звучно зевнул и потрогал лапой макароны, Брамбекин оглянулся на него и, подняв на вилке сардельку, спросил:

— Твоя?

Валет отвёл в сторону задумчивые глаза, то ли вспоминая что, то ли пересчитывая в уме сардельки.

— Значит, твоя! — со вздохом облегчения признал хозяин и сбросил сардельку прямо на пол под нос Валету.

Валет нагнулся и почти тотчас поднял морду — сарделька пропала! Он ещё раз инстинктивно обнюхал всё вокруг, сомнения исчезли ещё быстрее, чем сама сарделька: её тут и не было!

— Та-а-ак, — протянул Брамбекин. — Давай собираться, если повезёт, то… Ну, праздник я тебе обещаю. И вообще нажрёмся сегодня. Я, брат, тоже предчувствовать научился.

Пока Валет разбирался в остатках трапезы и проклинал в своей собачьей душе то совсем уж неразумное существо, что только и могло придумать варить эти скользкие нити из теста, Брамбекин уже умылся и даже побрился, вспомнив, что помимо собора сегодня предстоял ещё и вечерний спектакль. И не просто спектакль, а премьера!

— Валет, ты скоро? И так уже опаздываем. Кстати, тащи намордник, а то в автобус не пустят, придётся потерпеть… — Брамбекин говорил это с присущей всем собачникам интонацией, тщательно выделяя каждое слово. Валет выслушал эту тираду так же привычно, как хозяин её произносил.

На улице их ждала смена дождя: один только что отморосил осеннюю грусть и уступил освободившееся место другому, который пока не нашёл ещё более грустные нотки для общей скуки и грусти и потому лишь обозначал себя редкими каплями и порывами сырого ветра.

Валет уступил дорогу хозяину и потрусил следом, признавая его преимущество в этом беспокойном мире и в привычной людской толкотне автобуса. Он тесно, не отвлекаясь ни на секунду на мелочи, столь интересующие обычно молодняк, прижимался к хозяину, к своему защитнику и покровителю, хотя при малейшей угрозе Валет так же, не задумываясь, был готов мгновенно броситься на врагов хозяина. Неистовость, которую он при этом проявлял, всегда изумляла окружающих, роли при этом менялись, и подзащитным становился уже сам хозяин. Но Валет знал, что хозяин всегда рядом и что на него можно положиться и надеяться, и вёл себя как верный паж-оруженосец, доверяющий своему рыцарю поединок с равными, с такими же рыцарями, но готовый в случае их численного превосходства или беспомощности хозяина мстить всему миру, презрев какие бы то ни было последствия.