…Вначале никто ничего толком не понял, а потом и сами объяснения никто не сумел осознать — умер Сталин. Звучал как-то по-особенному мрачно заводской гудок, были митинги в цехах, звучали речи, люди растерянно ходили по цеху и бурлящей рекой расходились после работы по домам.

Затем наступили не очень понятные времена: мир не рухнул, завод как стоял, так и стоит, и работу, и жизнь никто не отменил. Ещё через некоторое время грянул партийный съезд, наповал сразивший культ личности сумбуром и бестолковщиной странного правления в стране. Вскоре к Грише подошёл начальник цеха — свою биографию Гриша ни от кого не скрывал.

— Гриш, тут вот какое дело… — начальник помялся, как будто сам не верил в то, что хотел сказать. — Понимаешь, реабилитация, одним словом. Слушай, ты ж ни в чём не по сути дела не виноват. Давай ко мне в кабинет, да напишем-ка вместе просьбу о твоей реабилитации, — начальник был из числа тех, кто полностью изведал свою меру лиха в эвакуации на одном из оборонных заводов.

Грише помогли составить письменное прошение на вырванных из ученической тетради листах, в сути которого было нечто важное для его судьбы, но в успешном итоге которого он очень сильно сомневался. Однако через несколько месяцев его вдруг вызвали в заводоуправление, где объяснили, что его срочно вызывают в Ленинград к большому партийному начальству. Внутри Гриши что-то дрогнуло, и он с потерянным видом спросил:

— Сухари сушить?

Член партийного комитета завода встал из-за стола и, левой рукой слегка поправив протез правой, подошёл к нему и протянул листок:

— Читать умеешь? Читай… Если бы что не так, то не приглашение пришло бы, а за тобой приехали бы сами. Езжай спокойно.

Вернулся из города Гриша изумленный и в каком-то растерянном состоянии. В дрожащих руках он держал небольшую картонную коробку со своими боевыми наградами и странную бумагу, где чёрным по белому было написано, что он ни в чём не был виноват и что он теперь не имеет никакой судимости. Обойдя знакомых по цеху и каждый раз разворачивая перед ними свёрток, Гриша с удивлением говорил одно и тоже:

— Надо же, и медаль «За оборону Ленинграда» добавили, и медаль «За взятие Будапешта», и медаль «За победу над Германией», и ещё вот тут — ещё одна медаль «За отвагу» и орден Отечественной войны II степени… А я и не знал…

И не мог понять, почему его знакомые, выслушав его, отворачивались от него, а у него самого текли слёзы…

Вскоре к нему опять подошёл начальник цеха (понимаю, что такое невозможно в наши дни, но, увы, тогда начальники не гнушались общением со своими рабочими).

— Гриш, у тебя когда отпуск?

— Да через месяц… — оглянувшись на начальника, ответил Гриша.

— Слушай, Гриша, мотай-ка ты в отпуск с понедельника…

— Эт ещё зачем? — удивился Гриша, остановив вращение шпинделя своего токарного станка.

— У тебя отпуск четырнадцать дней, так?

— Ну, так, как у всех… — в недоумении Гриша взял паклю со станка и, вытирая руки, уставился на начальника, ожидая какого-то подвоха.

— Гриш, слушай сюда, видел новый пролёт к цеху пристроили? — вздохнул начальник.

— Ну, видел, а как же… — отозвался Гриша, пытаясь понять, что ему сулит внеочередная встреча с начальником цеха.

— Гриша, там сразу два участка новых станочных будут: Ижорский завод — эт тебе не хухры-мухры, это «Атоммаш» теперь будет. Набираем толковых станочников. Пойдёшь туда?

— А почему и нет? — облегчённо вздохнул Гриша.

— Вот и лады. Катись в отпуск с понедельника… Две недели, а там у тебя отгулов сколько накопилось? Только не врать…

— Ну, восемь… — улыбнулся Гриша.

— Ну вот, через три недели, парень, через три недели, там уже будут налаживать станки и дуй туда! Восемь дней у него… День скинешь — не обеднеешь. Я тебя уже в список внес… Напиши заявление, и утром завтра сдашь табельщице вместе с пропуском… Лады?

— Хорошо… — улыбнулся Гриша.

Начальник тоже улыбнулся и пошёл навстречу мастеру с бригадиром участка, которые явно что-то не смогли поделить между собой и горлопанили на весь цех.

До этого Гриша даже не знал, что ему делать с таким количеством дней без дела, без забот. Старался даже пораньше выйти на работу. Хорошо хоть девчонки были — а так бы и вовсе со скуки помереть можно было. Хотя и была уже у него (между нами говоря) на примете девчонка для всей оставшейся жизни. Да родители у неё были уж больно строгие и правильные. А у него уже была совсем уж никудышная в таких случаях репутация закоренелого холостяка, да ещё и бывшего зэка…

Гриша соскочил с попутки на развилке и направился напрямик, через косогор, по незабытой тропинке в родное село. Потом ещё немного по лесной тропе и вот, наконец, со склона холма через деревья и кусты завиднелись такие знакомые крыши домов и скаты амбаров. Но что-то его стало вдруг беспокоить: к пению и к трелям лесных птиц стал добавляться и усиливаться по мере приближения к селу непонятный шум и гам.

Выйдя к селу, Гриша остолбенел: над селом в разные стороны летали и приземлялись непонятно где и курицы, и гуси, и утки, а по улицам носились свободолюбивые телята и овцы с козами. Всё это и создавало странный шум и гам. Изредка перекрывая весь этот гам, на всю округу звучали непечатные слова частушек и слышался визг гармошки из дома управления колхоза, расположенного в начале села.

Гриша заспешил домой, с немалым удивлением озираясь по сторонам и пытаясь понять, что к чему. Тут ещё ему по пути прямо под ноги вывалился из калитки бородатый незнакомый дед в рваной рубахе, да так и остался лежать, блаженно похрапывая и вздрагивая в беспамятстве ногами. Гриша, осмотрев его со всех сторон и не найдя повода для оказания помощи, обошёл павшее тело и заторопился к дому.

Дома никого не было. Он сложил чемодан и новомодную сетку с вещами на скамью перед крылечком и пошёл на поиски родных. Правда, ему недолго пришлось их искать. По дороге из коровника за околицей навстречу ему, ускоряя шаг, шли мать и сестра. Не веря своему счастью, они рыдали и, невнятно что-то шепча, прижимались к нему, боясь отпустить его от себя. Вечером Гриша пообщался с набежавшими соседями и с удивлением узнал, что на своё прежнее место вернулся… Тимоха. Реабилитированный как жертва культа личности, он процветал! Теперь при Хрущёве его никто не беспокоил. За то, за что сажали при Сталине, теперь можно было получить даже награду (если постараться). На любые обвинения можно было без всяких оправданий заткнуть рот обвинителям:

— Молчать, сталинский выкормыш! Мало вы кровушки пролили?! Кровь людская не водица! Это вам не 37 год!

На следующий день они встретились. Тимоха сидел в новенькой тельняшке за огромным столом и перекладывал на нём грампластинки.

— Привет, Тимоха! — оглядываясь по сторонам, поздоровался Гриша.

— Здравствуй, коль не шутишь… — напрягся председатель колхоза.

— Ничего не хочешь мне сказать? — поправив на себе пиджак, негромко произнёс Гриша.

— А что мне говорить? — примял пятернёй свои лохматые седые волосы Тимоха и грозно уставился на посетителя.

— Кх-гм… Ну, как ты столько народа сгноил… — кашлянув, выдохнул Гриша. — Да ещё…

— Ничего и никого я никогда не гноил. Время было такое… — прервал Гришу председатель.

— Да ты что, время такое было? — усмехнулся Гриша.

— А чё, можно подумать, ты этого не знал? Выкормыш подкулацкий!

Гриша понял, что разговор как-то не складывается, и просто молча от всей своей крестьянской души вмазал кулаком в челюсть Тимохе. Тимоха рухнул было на пол, но Гриша поднял его и, выбросив через порог во двор, стал дубасить его почём зря на глазах сбежавшихся на крики Тимохи изумлённых односельчан. Гриша, как мог, так и объяснял всем собравшимся свидетелям, что из-за этого урода он больше не может и не хочет слышать гармонь! Этот Тимоха лишил его чувства прекрасного! И вообще, он гад, каких ещё поискать было даже в Третьем рейхе! Он тогда много чего наговорил…