Но однажды он всё-таки добрался до родного села на телеге вместе с почтальоном и странными попутчиками — серьёзными людьми в штатском. С каким настроением Гриша обнимал мать и сестрёнку и как он оглядывался на плачущих соседей — это вряд ли можно понять тем, кто долго, так долго не давал о себе вестей, чтобы потом так просто взять и заявиться на порог отчего дома. А как к нему относиться тем соседям, если он никого на войне из односельчан не встретил, хотя и пытался найти земляков, если в тюрьму он попал позже всех и не разузнал, куда отправили остальных? И он чувствовал непонятную вину перед этими потухшими взглядами соседок и их детей. Нюша в начале войны погибла во время бомбёжки, когда из села в сторону фронта после освобождения города Тихвина под её предводительством был отправлен обоз за беженцами. И хоть далековато было до линии фронта, но железнодорожную станцию немцы разбомбили в пух и прах. Мало кто уцелел. Детей её разобрали многочисленные родственники.

На следующий день, когда с утра пораньше он отправился устраиваться на работу в колхоз, он интуитивно почувствовал, что-то неладное: хмурые люди перед сельсоветом в штатском, вчерашние его попутчики, пристально разглядывали гвардейца с орденами и в задумчивости отворачивали глаза от него. Вечером, когда сестренка Галя приготовила щи из тушенки Гришиного пайка и остатков старой капусты из затхлого погреба, к ним пришли.

— Ну и шо, отсиживаться будемо? — обратился к нему старшой. — Думкаешь, ты один умняшный такой? Созвонились мы тута с районом… Шо ж эт такое деется?

— А что такое? — совершенно потерянно спросил у них Гриша. Мать с сестрой уже в полуобмороке сидели на лавке и молча, отрешённо смотрели на всё происходящее.

— Как шо? Срок за тоби, хлопче, неотсиженный имеется! — злорадно ухмыльнулся старшой.

— Как это? — Гриша и вправду не понимал происходящего с ним случая.

— Так это, так!.. Вражина народа ты, однако! — стукнул кулаком чекист.

— Подождите… Ну, было дело до войны. Но меня оправдали и забрали на фронт! Я же всё сполна и отвоевал, и оправдался!

— Не кажи, милок! — ухмыльнулся старший. — Повоевать, можа, ты и повоевавши — мы это ещё проверимо, а вот срок свой не отсидел! И никто тебя не оправдал. Не отсидел, не отсидел… Амнистий не було на тебя, реабилитации тоже не подлежал. А дело твоё було очень серьёзным.

— И чё теперь? — совсем растерялся Гриша.

— Поихали з нами — тамо разберёмся!

Свои пять лет по приговору Гриша отсидел от звонка до звонка. В лагере вначале ему пришлось несладко, но он сумел попасть в группу таких же, как и он, без вины не просто виноватых, а попросту проклятых. Только благодаря этому он вместе с товарищами по несчастью сумел по советской традиции объединиться и отбился и от уголовников, и от власовцев, и от бандеровцев. Как ни странно, но вся эта антисоветская сволота прекрасно ладила между собой и признавала своими врагами только таких, как Гриша, и остальных с ним непутёвых и неподсудных. (А фронтовики всё прибывали и прибывали в лагерь).

Уголовники со своим паханом тоже быстро научились вытягиваться в струнку перед устало идущими фронтовиками с работы и предлагали им даже своими языками облизывать грязные портянки фронтовиков. Этим они и выжили. А вот многие власовцы и бандеровская шваль, чтобы уцелеть, просились куда угодно, и в случае отказа от администрации лагеря занимались членовредительством, чтобы попасть в лазарет, а потом куда подальше, лишь бы после отбоя не оставаться на всю ночь один на один с фронтовиками. Многих тогда власовцев и бандеровцев не досчитались… (Они тоже пополнили списки жертв сталинских лагерей? Это что, всех в одну кучу для убедительности наши либералы сваливают?)

Фронтовики навели порядок — и в это администрация лагеря не вмешивалась. Уголовники научились маршировать на лагерном плацу, чего раньше терпеть не могли, ползать по-пластунски, запихивать игральные карты в разные отверстия своих тел и отдавать честь охране лагеря по-пионерски, наводить чистоту во всём лагере, включая мытьё не только душевых помещений и территории, но и уборных. Когда один из авторитетов завозмущался новыми порядками, то на следующий день, аккурат перед самым обедом, благодаря его завываниям он был найден по горло в дерьме общественного сортира. Как он туда попал, если все доски пола были на месте? Заколочены и прилажены, как обычно…

Особенно плохо приходилось уголовникам с большим количеством «авторитетных» наколок на теле — их заставляли наизусть учить тексты государственного гимна и фронтовых песен. В праздники им приходилось, перебираясь из барака в барак, всё это декламировать. В день начала войны, а затем в ноябрьский праздник им разрешалось только в туалет ходить, точнее, бежать на карачках. В каждый знаменательный для фронтовиков день они должны были находиться под нарами и ничем себя не проявлять. Долгое время после войны, вплоть до начала брежневских времён, уголовники, как ошпаренные, обходили и обегали настоящих фронтовиков на улицах советских городов. А не дай бог, если в руки фронтовиков попадал карманный воришка на послевоенном рынке. Били жестоко…

…Долгую ночь, пока поезд, хрипло посвистывая на полустанках, пробирался к следующему утру нового дня, Гриша думал и думал. В родное село его как-то уже не манило — он помнил и испепеляющее сознание горе от слёз соседок, и свою потерянную любовь, и никому не нужную правду своей жизни. Он вышел как-то покурить в тамбур. На глаза попалась забытая кем-то газета. Он вспомнил, что видел её в руках у своего соседа через купе.

— Вы забыли газету… — обратился он, вернувшись из тамбура с газетой в руке, к соседу по вагону.

— Ой, да не стоило тревожиться! — улыбнулся ему внушительного вида седой мужик.

— Ну, как не стоит — газета всё-таки! — смущённо ответил Гриша. Собеседник повернулся и оценивающим взглядом прошёлся по крепко сбитой фигуре попутчика.

— Вы откуда, товарищ? Откуда едете и куда? Если не секрет, конечно… — странным образом Гриша почувствовал, что-то общее с этим соседом и, ничуть не обидевшись на чужое любопытство, ответил:

— Да какой тут секрет — из лагеря я… — опустив голову, тихо произнёс Гриша.

— Из лагеря? — искренне удивился собеседник и, достав из очечника очки, нацепил их себе на переносицу и ещё пристальней посмотрел на Гришу. — А по какой статье?

— Да так… Политический… — грустно промямлил Гриша.

— Что-то не похоже… — пожал плечами попутчик, улыбаясь как-то по-особенному добро и лукаво.

— Да не уголовный я, — с досадой глядя в окно купе, ответил Гриша.

— Да я и так вижу, что не урка какой! — кивнул попутчик.

— Я и повоевать успел…

— Что? — вздёрнул брови собеседник.

— Начинал в сорок первом в Белоруссии, закончил в Венгрии… — заоткровенничал Гриша.

— Как же тебя так угораздило? — перешёл на «ты» собеседник, доставая из своего чемоданчика бутылку с водкой и свёртки с едой.

— Да так… — махнул рукой Гриша.

— Дезертир?

— Бог миловал! Пришёл с тремя вот орденами, и «За отвагу» была… Не хвастаю, так как-то… Должен был ещё получить медали за освобождения всякие, да не успел — отобрали на суде да и отправили…

— За что? — посуровел попутчик.

Гриша присел рядом с ним и, сам не понимая, почему и как, вдруг стал расстёгивать и развязывать перед совершенно не знакомым ему человеком все запутанные узелки со своей души. Ритмично отбивали на стыках свои такты колеса вагонов, проносились мимо случайные блики каких-то фонарей, затем всё окуналось в беззвёздную пропасть бескрайних просторов земли, и что-то совершенно новое, и отнюдь не враждебное проявлялось снова и снова в жизни Гриши. Незнакомец записал свой адрес на полях газеты и просто и доходчиво предложил ему после побывки дома приехать к нему в Колпино.

Он не задержался в своём селе. Да никто и не уговаривал его остаться — родня, та и вовсе не столько обрадовалась его возвращению, сколь перепугалась, чего от него и не скрывалось. Гриша погостил пару дней дома, да и уехал в Колпино под Ленинградом. Как ни странно, но в целях возрождения после военной разрухи «Ижорский завод» не подпадал под меру наказания, известную как поселение за сто первый километр от крупных городов. Нужны были рабочие руки, и потому даже с такой нехорошей уголовно-политической статьей, как у Гриши, можно было устроиться работать на завод. (Но если только по рабочей специальности). Что он и сделал по совету своего попутчика. Тем самым попутчиком был Николай Никодимович Протасов. Человек из старых ижорских кадров. Он и помог Грише на первых порах: устроил в общежитие для рабочих, взял к себе в цех под своё слово да и поднатаскал его так на токарном станке, что уже через несколько лет Гриша увидел свою фотографию на доске почёта у заводоуправления. А вскоре его почти что за шиворот он же, Николай Никодимович, затащил в вечерний техникум рабочей молодежи. Учился Гриша неплохо. Мог бы и лучше, да девки попались ему в его группе больно весёлые и смазливые.