— Опять медалью за храбрость от меня избавиться желаете? — пошутил было Швейк. Оплеуха тотчас погасила давно ноющую зубную боль солдата.

— Какая ещё медаль, болван? Слушай и оцени наше терпение и благородство! — успокоившись одновременно с зубной болью Швейка доверительным тоном излагал поручик. — Вчера часовые в тылу видели целую армию русских. По последним данным, их было никак не меньше пяти человек. Пойдёшь на разведку. Себя не выдавать. Провести скрытое наблюдение. Вернуться и доложить мне. Если справишься, мы тебя комиссуем. Не беспокойся, так комиссуем, так отделаем, что ни один идиот тебя больше воевать не отправит!

— А если на призывном пункте попадётся умный, а не идиот? Не всем же выпадает честь быть идиотами военного времени… — впал в уныние Швейк.

— Для умных за эту разведку мы наградим тебя не медалью, а почётной грамотой полка.

— Опять у меня нет выбора, — вздохнул Швейк.

— Какой ещё выбор? — угрожающе понизил голос поручик и за шиворот поволок Швейка по траншее. Они дошли до засыпанной от взрывов снарядов части траншеи и уже оттуда Швейк был пинком под зад отправлен в разведку. Однако, пробежав немного в направление тыла, он описал дугу, вернулся к своим окопам и с воплями: «Смерть дезертирам! В атаку, за императора! Слава нации! Героям слава!» перепрыгнул через спящих в окопе однополчан и был таков. Причём пришлось ему унести ноги вместе с заветной полупустой флягой самогона, нащупанной под офицерским плащом поручика Лукаша.

На свободе Швейк быстро сориентировался, где тыл, а где линия окопов русских. И, невзирая на громовое шипение из своих окопов, петляя как заяц, понёсся в плен. Ему вслед как бы постреляли, но без должного уважения к дезертиру. Берегли патроны и, прицелившись в Швейка, громко орали: «Пух-пух!». На его беду русских во вражеских окопах не оказалось. Он уныло побродил по брошенным траншеям, заглянул в пустой блиндаж и понял, что русских давно и след простыл. Он заглянул в следующий блиндаж, но и там даже корки хлеба не нашёл. Он был несколько разочарован негостеприимством вражеской армии. Повсюду было запустение, свойственное давно заброшенному людьми участку фронта.

Он покинул окопы и побрел дальше в поисках русских. В это время навстречу ему двигались какие-то призраки. Они уже вторые сутки блуждали по всей округе, мешая спать бдительным часовым обеих враждующих армий. Последнее происшествие и вовсе разозлило нелегальных путешественников. Нападение на кухню швейковского батальона окончилось для них плачевно: плакали и повар, и два полковых интенданта, пытаясь разжиться едой у грабителей. Они ползали по земле, цепляясь за незваных пришельцев, целовали им руки и умоляли дать им хоть что-нибудь поесть. Особенно гостей разгневал и устрашил цыган-интендант мадьярского разлива. Он пообещал навести на них неслыханную доселе цыганскую порчу, если они не спасут его от голодной смерти.

— Мать твою, — с огорчением выразился один из грабителей, чудом спасшийся из объятий голодающих. — Ну, когда, когда мы нормально, спокойно сдадимся в плен?

— Замолкни, кому щас легко? — ответил ему огромный сутулый бородач в шинели-распашонке.

— Знамо дело, плутаем сколько, а до сих пор не вышли в плен. Можа, измена средь нас али как? — глубоким басом присоединился к разговору уже другой богатырь в лаптях (так и не нашли ему на складах русской императорской армии обувку подходящего размера).

— Что-то не так, господа анархисты? — поинтересовался у болтунов человек в рясе полкового священника русской армии с серебряным крестом на груди, высыпав остатки белого порошка из коробочки на руку и со вздохом втянувший оный огромными ноздрями в себя.

— Отец Кирилл, достал ты всех… Кто нам обещал, что нас тута ждут? Европа и всё такое? — огрызнулся детина в штатском пальто, треснувшем на его спине по швам.

— Изыди, изыди, сосуд неверия, — с блаженным видом ответил ему священник, допивая остатки кагора, прихваченного им накануне побега. Затем он переложил объемистую котомку с одного плеча на другое и застыл на месте с восторженным выражением лица.

— Ему легко, он щас далеко от нас… — забогохульствовал последыш с кровоподтеками на лице и в женском платье на голом торсе. — А нам куды теперь? Кому я щас этот винтарь загоню? — протянул он к спутникам винтовку с примкнутым к ней штыком.

— Благая весть, братия, — громко вздохнул священник, приложив правую руку козырьком к бровям. — Вижу… Вижу неразграбленный вагон и порушенную железную дорогу.

Братия, всмотревшись в нужном направлении, шустро рванула к добыче. В лежащем под железнодорожной насыпью вагоне они обнаружили множество уцелевших ящиков. Братия почувствовала вкус к наживе и к сытой жизни. Началось потрошение ящиков. Но первое же ознакомление с содержимым вначале удивило, но потом стало огорчать и огорчать сильно.

— Эт шо? — удивился детина в штатском, протягивая горсть наградных крестов собратьям.

— Георгиевские кресты, однако… — ошарашенно пробасил в ответ бородач в шинели-распашонке.

— Да… Братаны, опять мы без жратвы… — со слезой в голосе пробормотал последыш. — А в Одессе рестораны открывают и девочками освящают… Кто бы меня причастил курочкой жареной?

— Нюх мой на яства никто ещё не отменял, — громко возгласил поп и ткнул испачканный кокаином палец в дальний угол исковерканного падением с насыпи вагона. Его послушались и вскоре после недолгого пыхтения и кряхтения раздались возгласы:

— Ну, ты и силен, батюшка. Гляди, бочонки! А сюда глянь — мешки, мешки с сухарями. Глянь-ка, глянь, тут ещё и сало… Сала-то скоко! А вина-то скоко!

— Мир вам, братия, — великодушно перекрестил свою паству священник. — Делить не будем. Всё съедобное из вагона вытащить и спрятать по кустам. Можно и нужно всё закопать. И всем подумать, как оное добро реализовать. Но вначале, помолясь, потрапезничаем. Руки всем помыть. Вона речка течет. Вода, как божья роса — целебна будет… Кто руки мыть не будет — крестом по яйцам съезжу…

Ярослав издалека услышал громкие чавкающие звуки и постарался как можно незаметней подкрасться к источнику волшебных мелодий. Голодный желудок его не подвел: волшебники, похоже, не только в русских шинелях неторопливо поглощали божественную пищу — сало с сухарями. Рядом с ними были вскрытые бочонки с солёными огурцами и квашеной капустой. Но главное, они прикладывались к бутылкам из двух раскрытых ящиков, и только покряхтывали от удовольствия, делая глубокие затяжные глотки из них.

Швейк еле заметно приподнялся над изуродованной от взрыва насыпью и громко позвал:

— Русськи, эй, русськи…

Чавканье прекратилось и в наступившей тишине послышалось от последыша:

— Вот оно счастье наконец… Эх, Одесса-мама.

Вояки повернулись на голос Швейка и скопом повалились пред ним на колени.

— Русськи… — ещё раз позвал Швейк, постепенно впадая в полуобморочное состояние при виде такого количества еды.

— Господин немец, мы хотим в плен. Ведите нас к своим, — вежливо предложил священник.

— Да он по-русски не понимает. По-немецки надо, — пробурчал последыш, — по-немецки…

— Кажется, капитулирун, — задумался на мгновение священник и тут же предложил: — Вир биде капитулирен…

— Точно? — засомневались остальные.

— А пес его знает — в плену разучим, — развел руками поп. — Нам главное в Европу попасть…

Швейк, вытянув вперёд руки, как во сне спустился с насыпи прямиком к ящикам и бочонкам.

— Господин офицер, битте к нашему столу, — великодушно предложил богатырь в шинели-распашонке.

Сбросив с себя винтовку, Швейк бросился к кускам сала и сухарям. Вскоре он уже зубами рвал огромный ломоть сала и свободной рукой запихивал себе за пазуху про запас ещё два куска.

— Слушай, чёт мне не ндравится, — прогундосил с полным ртом детина в штатском. — Вчера кухню брали, там такие же озверевшие от голодухи.

— Не скажи. Там цыгане были, а этот — европеец. Вон как на сало налегает.

— Так он нас в плен будет брать или просто пожрать приперся? — поинтересовался последыш, поправляя на себе женское платье.