— Ты бы, одессит, нормальной одежонкой, что ли, обзавёлся… Срамота одна, — ткнул пальцем в бок одессита детина.

— Аким прав, — поддержал его поп.

— Да где ж я её тута найду? — обиженно ответил одессит, поправляя на себе оборки платья.

— Там вон вишь скоко убиенных? Подбери что подходящее себе. А то скоко позоримся с тобою рядом?

— Так мёртвые же, — брезгливо сморщился одессит.

— Мёртвые сраму не имут! — поднял к небесам указующий перст поп. — Ступай, сын мой…

Тем временем дезертиры приступили к решительным действиям. Вскоре выяснилось, как много общего у чешского и русского языков.

— Веди нас к своим, в который раз говорю, — теряя терпение, пробасил самый молчаливый из всех дезертиров в шинели и в чёрной папахе. Швейк только мычал с полным ртом и кивал. Аким встал со своего ящика и, подойдя к одесситу, рывком за шиворот поднял его и показал рукой на поле, перепаханное снарядами и минами. Одессит покорно побрёл к разбросанным по пашне трупам. А Швейку не давали даже обдумать положение, в котором он оказался. У него отняли сало из-за пазухи и отвесили пару затрещин. Силы были неравны. Но Швейк тянул время в надежде, что силой своего убеждения и своим обаянием сумеет добиться своего и попасть в столь желанный для него русский плен:

— Найн, мой хочелась в русськи плен!

— Я те счас… — замахнулся кулаком поп в голову Ярослава, но передумал. — Скотина… Ну, невезуха. Ну, как так? Ну почему нам вместо немчуры вот эта славянская скотина попалась? Почему, ну почему мы не можем никак по-человечески сдаться?

— Да я его здесь счас закопаю! — передернул затвор винтовки богатырь в лаптях. — Скоко можно над людьми издеваться?

— Погодь… Можа, мы молились неправедно? — засомневался детина в шинели-распашонке.

— Аким, чё ты такое говоришь? Мы скоко веков молимся, чтобы сдаться, кому правильней, — остановил сомнения в коллективе поп. — Сей опыт не пропьешь. Сдаётся мне, чо этот хмырь таки большевистский агитатор. И рожа у него, и аппетит… Не то что у вчерашней кухни. Этот с одного шмата сала нажрался. А те? Интенданты… Те у нас и ремень кожаный сожрали — не подавились, и кобуру трофейную без хлеба и соли умяли. Тут чет не так…

— Говори, гнида, правду — я за себя не ручаюсь! — рассвирепел богатырь в лаптях, наставив на Швейка винтовку со штыком, свинченным в спираль.

— Господи, образумь врага нашего! — возвысил голос поп, воздев руки к небесам.

Швейк понял: его ждёт самый худший выбор на свете — не измена родине и его любимые пончики в лагере для пленных, а подвиг во славу императора Иосифа Второго без права на пищевое довольствие. Он выбрал первое:

— Я ошен хотелся в плен.

— Заткнись!! — хором взвыли дезертиры.

— Отрок, веди нас в плен к своим — мы ж тож люди… — с усталым видом ответил ему полковой священник русской императорской армии.

— Какой же он отрок? — изумился бородач.

— А ты глянь на него — глиста глистой. Даже броится, поди, раз от раза к разу. Но уже и раб Божий, и отрок с глистами, — вздохнул поп. — Но в плен он нас всё равно возьмёт. На, отрок, прими как причащение, — с этими словами он протянул Ярославу бутылку вина из ящика, спасённого из полуразрушенного вагона.

Швейк высушил бутылку одним махом и осмотрелся. Его переполненное бесплатным салом и благородством тело потянулось уже не к бегству, а к философским спорам с более покладистыми собутыльниками. Но, осмотрясь и осознав, что его будут сильно бить, решил, что с него хватит. Он достал из кармана шинели новенькие игральные карты, дорогие ему как память о поручике Лукаше, и тут… Швейку захотелось встать и взять под козырек. К сидящим на ящиках дезертирам подошёл одессит. Он был выряжен в офицерскую форму. Правда, в брюках и кителе меньшего размера, чем было нужно. На ногах — летние штиблеты, явно не по сезону весенней распутицы.

— Д-а-а… — удивленно протянул поп. — Ты где это разжился так?

— С мертвяками одна морока. Все мундиры с дырками, грязные, да ещё кровищи столько… А тут смотрю: офицерен, а рядом чемоданище. А там сменный комплект бельишка, да ещё серебришко столовое… — одессит бросил небольшой, но тяжёлый мешок на ящик и присел рядом со Швейком.

— Русськи… Игрушкарен… — и стал тасовать карты с умильными гримасами.

— О, картишки… — ухмыльнулся одессит и отобрал колоду у Ярослава. — У меня такие же… Счас подобрал. Ты глянь, какие девочки! — колоду карт, взятую у Швейка, он не глядя бросил через своё плечо.

Карты пошли по кругу. Швейк заскучал. Дезертиры плевались, разглядывая изображения на картах, но плевались с восхищением.

— Да-а, эт тебе Европа! Я б вот этих… исповедал бы… со всем моим смирением… — крякнул поп, нервно поглаживая бороду.

— Да это же просто картинки, — с видом бывалого, много чего повидавшего на своём веку человека, вздохнул одессит. — Видели бы вы дочек губернатора Одессы. Вот это я понимаю… Их у него… В одном только заведении мадам Мендельсон штук тридцать. А по городу скоко? И все мамой клянутся, шо губернатор их папа!

— Но их же с живых девок фотографируют, а потом печатают, — поднял палец вверх священник.

Швейк обратился, как человек, которому терять уже нечего, к присутствующим:

— Игрушья… Хра на карту…

— Чё? — удивился одессит. — Срать на карты? На таких баб?

— Да нет, мил человек нам в карты предлагает сыграть, — сообразил поп. — Ну, что ж, раз по-хорошему не хочет… Жоржик, — обратился он к одесситу, — сдавай, но вначале — на что играть будем?

Священник стал жестикулировать, пытаясь облегчить взаимопонимание между славянами:

— Давай так: мы проигрываем — ты ведешь нас в плен, ты проигрываешь — мы тебя ведем в наш плен.

— Нит, нит… Хра будемо в покер… — схватив за руку одессита, заволновался Швейк.

— Да ну, давай в «очко» или в «орла», в «три листика» можно… — пробубнил дезертир в лаптях.

— Найн… Покер! — твёрдо решил Швейк. — Покер.

— Нас на испуг, что ли, хочет взять? — удивился священник.

— Покер так покер… Но играем с джокером, — ухмыльнулся одессит. — Думает, что мы тута такие все тёмные, дремучие. Ну, что, батюшка, помолясь, начнём?

— Начнём, сын мой. Я в полку со всех офицеров штаны сымал этой американской хернёй. В моду вошла… Теперь вот в плен ноги уносить приходится, — согласился поп. — Только поговорить надо с паствой, — с этими словами он знаком предложил остальным дезертирам отойти от Швейка и, приглушив голос, объяснил им:

— Други мои, мы с Жоржиком играем, а вы пасуете, чтобы никаких карт у вас на руках не было. Сбрасываете карты… Понятно?

Дезертиры послушно закивали и вернулись на свои прежние места.

— Пьят… — растопырил пятерню Швейк остальным игрокам.

— По-моему, он хочет играть на каждого из нас, — сообразил одессит.

— Какая разница? — пожал плечами поп и звучно высморкался. — Пять так пять. Играем!

Никогда Швейку не везло так сильно против его воли и желания. Его возмущению собственной удачливости не было предела. Три дезертира сдались так быстро, что Швейк запротестовал и попытался было отказаться играть в поддавки с их стороны. Но ему после долгих жестикуляций объяснили, что люди эти деревенские, в карты играть там некогда: то посевная, то уборка, то мордобой на похоронах, то жандармы после свадеб нагрянут порядки восстанавливать. Сплошное невезение — они с этим родились, с этим и останутся. С одесситом и объясняться долго не пришлось.

— Слышь, зёма, у меня три ходки было в церковно-приходскую школу — я за себя не ручаюсь! Не дразни, — оскалился золотыми фиксами на Швейка одессит. — Играй давай!

Оставался на свободе только священник. К нему у Ярослава было ещё меньше уважения — сказывалось влияние пивоваров довоенной Праги и фельдкуратора Каца лично. Тяжко вздохнув, Швейк сам не просто снял, а вначале перетасовал колоду и передал её одесситу. Тот сдал как полагается. Священник перекрестил карты и, не глядя в них, только было хотел спасовать, как Швейк, посмотрев в свои карты округлившимися от ужаса глазами, вытащил из кармана ручные часы поручика Лукаша и поднял ставку. Дезертиры с недоумением привстали, чтобы рассмотреть ставку.