— Голова трещит. Дай-ка воды… — не отвечая на вопрос, сказал барин и, спустив с кровати ноги, обхватил руками свою патлатую седую голову.
Девушка быстро соскочила с кровати и, зачерпнув воду ковшом из деревянной кадки, поднесла его барину. Тот, неопрятно обливая рубаху, осушил ковш и кивком потребовал ещё. Напившись, он осоловело уставился на девушку.
— Собирайся, поедешь к соседям… На гастроли… к барину Онану Анналовичу Ясножопенко. Больно ему понравилось, как ты фуэте крутишь. А и правда, здорово у тебя выходит… Передашь ему на словах (писать — бумага кончилась ещё в прошлом годе): так, мол, и так, шлю я тебе свой проигрыш в картах. Потребуй от него расписку о возврате долга. Не впервой тебе… Потом её вместе с моей распиской, которую я ему оставил вчера, вернёшь мне с нашим кучером. Да смотри, чтобы его расписка без ошибок была написана. Знаю я его… Полностью моё имя, фамилие, отчество. Ну-ка, вспомни, как меня зовут?
— Акакий Диареевич Пердищев, — торжественно, как и учили, произнесла девушка.
— Правильно. И не кланяйся ему шибко — я всё-таки из столбовых дворян буду, а он… худого роду-племени. Я-то… Эх, было время… — повел плечами барин. — Помню, как-то с ефрейтором Бонапарте (ну, этот, из Эллады) на приём к самой матушке императрице попал…
— Батюшки-светы, Бонапарте же император!
— Какая разница — император, ефрейтор? Танцевать всё равно не могут… Не перебивай, когда с тобой барин разговоры ведет. Иду я, значит, с ним, а там лакеи с согнутыми спинами одни двери за другими отворяют. А впереди нас какой-то фельдмаршал идет. Да не просто идет, а чеканит шаг. Входим в тронный зал, а он нас громко так объявляет:
— Его благородие поручик Пердищев и с ним — Александр Македонский!!
— Батюшка, был же Бонапартий? — удивилась девушка и тут же схлопотала оплеуху.
— Поговори мне ещё… — возмутился барин, но остановить бурлящие в нём воспоминания он уже не мог. — …А матушка-императрица, краса небесная… Фурия с Олимпа! — немного помолчав и вытерев пот краем простыни, снова завосхищался своими воспоминаниями барин. — Получше тебя танцевала. Такова па-де-де я в жизни не видал! А фуэте какое у неё… Но у тебя тоже ничего… Нынешний император тоже и умен, и ценитель… Уважает ветеранов. Видел я его. Эт когда у нас годовой запас провианта для целого полка пропал. Так не украли же — в карты спустили! Да там не только провиант был… — махнул рукой рассказчик и продолжил. — Так он мне на ухо тихо так, по-отечески: «Ваше благородие ротмистр Пердищев, в отставку жалую вас… ко-о-орнетом!» Сам император меня в отставку отправлял… вона как! (Ухо только долго так болело…)
Барин помолчал, отходя от воспоминаний, сморкнулся в край простыни и, вспомнив дела дня наступившего, продолжил:
— Да и завтра смотри у меня, не подведи, а то я тебя так расхваливал, так нахваливал, чтобы ставки поднять. Деревня-то моя заложена-перезаложена в банке. На ставку не приняли. Тебя приняли… Ну, ладно, может, ещё свидимся. Попробую я тебя обратно опять отыграть…
— Барин, тяжёлая я… — прижалась к хозяину девушка.
— Чё?
— Я говорю: ребёнок у нас будет… — прошептала он и уткнулась лицом в его плечо.
— Ну и дела… — призадумался Пердищев, но вскоре пришёл в себя. — Это шо ж получается: я так продешевил? Ставку я делал на одну тебя, а вас-то двое теперь получается. Но ничего, я свое с него сдеру ещё… Ну, ступай, а то мне ещё в отхожее место приспичило…
Барин поцеловал балерину, смахнул слезу и, театрально воздев руки к небесам, воскликнул:
— Господи, жалко-то как — искусства лишаюсь!!
* * *
Истошные вопли революционного города не прекращались целую неделю: митинги плавно переходили в погромы, а погромы с наступлением темноты в уличные разбои и грабежи. Профессиональные бандиты с нескрываемым изумлением соперничали с бандами неистовых обывателей. Но однажды наступила тишина. По улицам и переулкам зашастали вооруженные патрули с красными повязками на рукавах. Беззаконие и хаос улиц сменились законами революционного времени. Расписание революционных будней, висевшее вместо расписания поездов в зале ожидания Николаевского вокзала, истекало ещё не кровью, а угрозами и предупреждениями в адрес потерявших рассудок граждан. Расстрелов на месте было не миновать…
На исходе белых ночей в подворотне квадратного двора, недалеко от Мариинского театра, поп с громадным животом рьяно, по-рыночному торговался с грабителями из-за отнятого у него только что креста. Никак не сходились ни в пробе серебра, ни в весе самого креста. Поп предлагал отпустить грехи грабителям подешевле и при этом матерился на одном языке с бандитами почём зря. Он изредка нет-нет да намекал на свои знакомства с высшими силами. Бандиты в ожидании чуда били его по почкам и норовили крестом двинуть священнослужителя в промежность. Битиё (а может, бытие или питие — как правильно?) попа хулиганами атеистическое мировоззрение жителей двора-колодца никак не задевало.
Рядом с общительно-религиозной шпаной две проститутки-иностранки (бывшие гувернантки) нещадно избивали жадного, но, похоже, что удовлетворённого ими клиента. Безо всякого смущения раздавались их крики: «Изгасиливали, расштэли и бесисплатно выеапали!!!». И всё это с такими дикими вздохами при ударах, что желающих поспешить к ним на помощь среди случайных прохожих не находилось. Чуть поодаль от них, возле водосточной трубы, перед входом в парадную шушукалась и ёрзала странная компания. Это на большом пустом ящике вместо стола играли в карты с пьяным буржуем несколько малолетних беспризорников. Полусонный пьяный буржуй на глазах малолетних шулеров проигрывал свою часть в мировом капитале и поднимал уже ставки до уровня стоимости своих новеньких штиблет. Так-то он был уже немножечко… кхм-кхм, немножечко раздет. На низложенном дворником, ломаном и опрокинутом к земле клавишами фортепьяно в центре дворика сидела прилично одетая, в парике аристократка былых времён и торговала своими воспоминаниями в придачу к папиросам и свечкам. На Сенном рынке торговать ей своим товаром было страшно. А здесь её никто не трогал.
— Дура, мировая дура! — раздался дикий радостный вопль молодого интеллигента среди всего этого благоденствия юной Советской республики. Он был в приличном кожаном пиджаке, шортах «мексикано» и в панаме и держал за руку заплаканную девушку.
— Какая свадьба в наше время? — то ли утешал он её, то ли просто потешался. — Свадьба — это пережиток прошлого. Это никому не нужное наследие старого режима. Пошли домой… Я такую позу хочу попробовать. Только что показали.
Парочка удалилась в тёмную парадную, не вызвав особого интереса у обитателей двора. Под аркой, где происходил сбор мыслящей публики из гостей и местных жильцов, подходило к концу обсуждение экономических проблем страны.
— Илюша, что за вздор? — нервничал благообразный жилец в пижамной куртке и в серых брюках в полоску. — Провести всероссийский крестный ход, чтобы снизились цены на хлеб?
— Ну, что ещё делать остается? Юг под Деникиным, запад — там вообще ничего не понять, вот что на Гетманщине происходит? В Поволжье — засуха… Остаются только молитвы и иконы… — загнусавил сухопарый жилец, кутаясь в поношенный чёрный плащ. Остальные собеседники согласно закивали.
Под арку, нарастая гулким эхом под сводом, стал закатываться шум от множества ног. И показались люди, некоторые из них в кожанках — это были чекисты. Батюшка из противоположной арки рванул наперегонки с грабителями в неизвестном направлении. Чекистов было много и все с оружием. У двоих из них были даже винтовки, остальные были вооружены маузерами и револьверами. Не пришло ещё время безоружных участковых и постовых.
— Так, граждане, кто будете? — обратился к жильцам старший чекист. — Темновато вроде для посиделок…
— Да вышли вот свежим воздухом подышать да обсудить, как дальше жить, — ответил ему худосочный жилец в кожаной кепке и пиджаке на голое тело. — А так мы жильцы этого двора.
