Владимир призадумался. Положение власти в пока ещё не устоявшемся государстве было шатким, непредсказуемым. Надо было соглашаться с бабушкой. Бабушка, она такая — не подведет и выручит по-всякому. «Ольга» вышла, оставив на столе пироги с ягодами. Владимиру стало не по себе: он с детства боялся лакомств от бабушки. Он хорошо помнил, как от медовухи иль от таких же пирогов с ягодами корчился в предсмертных муках не один боярин или князь-сосед под внимательным взглядом радушной и приветливой бабушки…

Падал снег. Летом? Нет, падал с высоты гусиный пух, вздымаемый от ударов палками двух смердов по разостланному на земле засохшему под солнцем покрову из гусиных перьев. С середины лета делали не только съестные припасы на долгую зиму, но и увеличивали благосостояние князя Киевского одеждами, обувью, утварью и по царьградской моде постельными принадлежностями. Вот и готовили пух для перин да для подушек. Рядом со стегальщиками перьев пороли скоморохов и провинившихся дворовых. Многие из дворовых именно тогда обрели свою дворянскую родовую честь. А скоморохи с пылко отодранными задами и горящими от слёз глазами постигали неведомые ещё азы и каноны искусств. Флегматичное солнце заката удлиняло тени и ускоряло наступление прохлады лёгким ветерком. Князь щурился, глядя с лестницы на стоявших внизу провинившихся, которым он ещё не определил наказания. Среди них был человек в греческом чёрном одеянии и несколько трясущихся от страха людей.

— Ну и че? — громко обратился к ним Владимир. — Вы ково надуть хотели? Ты вот кто? — указал он пальцем на грека.

— Странник я, — развел руки и поклонился князю грек. — Людей и мир смотрю…

— Ишь ты. Ты этих знаешь? — показал рукой на остальных Владимир.

— Самозванцы это… Ложью да паскудством людей смущают… — ответил грек.

— Так… — задумался князь, оглядывая притихших людей. — Так, так… Этово… смелого, который с остальными шептался, шептался и дошептался, и знать их счас не пожелал, завтра вздернуть в предградье на потеху людям честным! Этово прозревшего, этово шустрого калеку и вон тово огретого лихоманкой и выздоровевшего от пинка, и тех двоих — бородатую бабу на сносях да с тремя сиськами и еёново вьюношу горбатого, шо от горба от одной оплеухи избавился — к скоморохам! Одной породы твари…

— Ты не посмеешь, княже! — попытался вырваться из рук дружинников, схвативших его, грек. — Я — человек базилевса!

— Повесить сейчас же! — ответил ему Владимир, презрительно улыбнувшись в бороду.

Да как-то неудачно закончился назначенный день для явления чудес православной веры. Прокопий, который подсматривал за судом из-за угла перехода на втором ярусе терема, нервно заламывал до хруста и скрипа пальцы и обреченно вздыхал. За ним и за судом внимательно сквозь щель наблюдали две женщины. Когда дружинники увели грека, а мошенников челядь пинками и оплеухами погнала в сторону двора, где взвизгивал и извивался под ударами плетей последний скоморох, женщины улыбнулись друг другу и исчезли за потайной дверью. Остальные скоморохи — предки нынешних лицедеев и журналистов — вслух пытались прочесть и исправить вирши и поговорки, так не понравившиеся князю. Мельчайший гусиный пух покрывал их поротые задницы, обеляя и облагораживая их в глазах потомков.

После вечерней трапезы, где князь с гостями вволю напотешались, вспоминая представление во дворе, ему как никогда захотелось увидеть бабушку. Но… не удалось. Прошел день, за ним ещё несколько. Грека уже дня через два сняли с виселицы и спустили поздним вечером с обрыва в воды Днепра. Князь как-то подзабыл странное представление, на котором после плясок и песен скоморохов вдруг появился со своим странным речитативом и непонятными обещаниями этот самый грек, и следом за ним больные и сирые. Но не знал никто, что тогда, в день представления, под самое утро, растолкав своих полусонных девок и выбравшись из-под них, князь вынужден был отозваться на встречу с домовым. По тому, как яростно шумом и уханьем привлекал Игил к себе внимание, князь понял, что дело срочное.

— Ну, че тебе? — зевая, спросил домового Владимир.

— Сегодня, княже, ты повеселиться удумал? — уйкнул домовой.

— Ну, да, не все ж заботы да хлопоты переживать… — ещё раз широко зевнув, отозвался князь.

— Княже, тут сородичи припёрлись…

— Медовуху не дам! — отрезал Владимир. — Вон брагу бери, што осталась…

— Погоди, княже, и медовуху дашь, и хлебным вином одаришь. Слушай сюда, там дом есть, куда гость пришел странный из Царьграда, — зашептал домовой.

— Шо из тово? — почесал свою волосатую грудь Владимир.

— Собрались там вечор и сиднем сидят до сих пор. Спать почти не ложились. Дело против тебя затеяли…

— Так… продолжай, — насторожился князь.

— Грек этот главный, а ещё там девка бородатая на сносях и с тремя сиськами, с ней горбун, вьюноша. Но никакой он не горбун. Заместо горба пузырь у него. Веревочку отвяжет — и горба нет. Ещё там есть с падучей слепой, шо ночью лучше нас с тобой видит, — вкратце изложил домовой пересказы своих родственников.

— Понял. Дурить хотят? — скрипнул зубами Владимир.

— Да нет, обзывают они это чудесами во славу веры. Во как! — развеселился домовой.

— Так… Игилушка, а бабушка моя… с ними? — с подозрением в голосе спросил Владимир, отряхивая с себя паутину. — Где ж тебя носит? Всю паутину в городе собрал.

— Не-ет, княгиня здесь шастает. Она ж из ночи по потайным ходам приходит. Даже меня страх разбирает, — не обращая внимания на недовольство князя, продолжил Игил. — Грек этот со вторым базилевсом дружит. Не с тем, с кем ты сам дружбу завёл, а с его врагом — с вражьим базилевсом. А княгиню…

— Шо княгиню? — вглядываясь в темноте в домового, спросил Владимир. — Отвечай!

— Извести они её хотят… Этот враг прислал своего грека, шобы узнать, правда ли, шо дух княгини здеся блуждает… — завывающим голосом протараторил домовой.

— Вона как… — прищурился Владимир, нервно поглаживая бороду.

— Да, приказано ему опорочить её и сжечь тело, в которое она вселяется, — перешел на сбивчивый шёпот домовой.

— О как! — заметно расширились глаза князя даже в такой темноте.

— Вот так. С тебя три бадьи медовухи и бочонок тово вот вина прозрачново… — вкрадчивым шёпотом попросил домовой и подобострастно заглянул князю в глаза.

— На, держи вот верёвку с крючком. Медовуха спрятана в чулане за курятником… — сняв со стены моток верёвки, протянул домовому Владимир.

— Я туда не полезу — там всё этим… ладаном окурено. Даже клопы слиняли! — захлопал мохнатыми руками домовой.

— Молчи. Сверху там какой-то дурак лаз оставил открытым. Над лазом ладаном не пахнет — высоковато. Вонь эту в окошко тянет. Сам проверял. У бадей, у них крышки закрыты крепко, ну, крючком там подцепишь за ручки. А бочонок… не знаю, сделай невод какой-то. Накинь на бочку, опрокинь её и заверни в сеть, потом крючком цепляй и тащи.

— Ой, утром крику будет… — заволновался домовой.

— Будет, будет. Ротозеев на порку пошлю. Вали…

— Спасибо, княже, только за княгиней присматривай — её со свету ещё раз сживут. Тебе одной её смерти не хватило? — прижав к себе моток верёвки, прогундосил на радостях Игил.

— Иди. Я знаю, шо делать.

Владимир потянулся после ухода домового и вернулся на ложе, в круг сладко сопящих полуприкрытых девок. Тихо булькала ночь крупными, но редкими дождинками в лужах, солнце нехотя, как и полагается под конец лета, тащилось сквозь туманы над Днепром и верхушками уцелевших от порубок сосен на берегу реки. На коньке крыши княжеского терема появилась Мурка, измученная жарой больше, чем любопытством и обожанием от людей. Она задрала голову от невыносимости жизни со своим постоянным супругом Васькой и жалобно мяукнула. В ответ она своим тончайшим слухом уловила жалобный хоровой писк своих новорожденных котят и замерла, взвешивая свои кошачьи обязанности со своими стремлениями к свободе. Выбор был сделан. Мурка деловито облизалась и неспешно пошла обратно, проклиная своим мяуканьем свободу, которой природа наделила котов, но которой запретила пользоваться кошкам.