— А слова-то замысловатые какие были — перегонный куб! Греческие, поди… Не каждый князь, не в каждый час произнести такое на трезвую голову сможет… А прибыль какая… Ни тебе законности разводить, ни тебе разбоя, знай брагу ставь да жди на печи, когда она забродит! Потом всё без разбору — и купцы, и разбойники, и селяне, и дружинники-защитники, и просто люд какой последнее с себя сымут и к тебе, к князю, всё принесут. И правь ими, как хошь… — Владимир осекся, поняв, что всё это он произносил вслух, а там, может, кто подслушивал, да потомкам потом донесёт? Этого он боялся больше всего — о славе он мечтал, но не о такой… Вчера ещё ему рассказывали наперебой, как деловые люди хлеб на питие изводят… Голод такой на Руси, а эти иудеи хлеб на вино изводят…

Дверь без стука распахнулась, и в полутёмном проеме он увидел вживую добродетель.

— Бабуля? Ты че в такую рань?

— Поговорить пришла, Володенька! Поговорить… Срамно слушать, как не только дружинники, но и бояре, и даже, страшно сказать, смерды тебя Вованом кличут. Особенно когда перепьют. С этим надо что-то делать… — покачав головой, с укоризной промолвила «княгиня».

— Дык сама ж знаешь, шо пьяному море по колено, когда язык шо полено, — виновато ответил Владимир.

— Я не об этом. Я о вере нашей… О православии богоугодном! — подняв правую руку вверх и осеняя внука знамением, торжественно произнесла «княгиня Ольга». — О Боге, Володя, о Боге!

— Нет, бабушка, нет! Какое такое православие? Шо, я не понял, на что ты меня толкаешь? К примеру, вона рыцарь-христианин на кресте присяги кладет и всё такое… А у нас? А у нас ратники на мечах — на мечах, бабушка — иногда на хлебе присягают, а не на кресте! Меня же ратники на смех подымют! Им же девки давать перестанут! — замахал руками князь. — Всё-всё-всё!

— Не кипятись, внучек! Не кипятись. Православие — дело тонкое, на всё согласное! Не надо, не надо на крестах присягать да клятвы давать. Не надо, — лукаво улыбнувшись строптивому внуку, заговорила уже по спокойней «бабушка». — Ну, если кто захочет… Это католики, будь они неладны, крест куда ни попадя суют! Наш крест только для молитв. Так что успокойся сам и успокой разбойников своих. А святость — дело наживное… Девок своих можешь и не разгонять…

— Вот-вот, и я про то же. Куда я без девок — жить-то как охота… — и лукаво улыбнувшись, тихо прошептал: — Бабушка, а Олеську свою отдашь мне?

— Православие прими — отдам, — усмехнулась «Ольга». — Только где она сейчас?

— Дак прячется в Муроме…

— И что ж? Руки коротки? Отправь людей, пусть привезут. Ей уж давно замуж по возрасту — засиделась в девках. Сколько ей уже? Лет шесть было, когда я… померла?

— Да вроде того… Так она твоим именем от меня отбрыкивается… — вздохнул Владимир.

— Разрешаю, так и передай, — суровым тоном решила «княгиня».

— А эту, как её… Людям милую… А-а, Людмилу! Отдашь?! — подмигнул «бабушке» князь и сжал бороду в кулак.

— Да отдам тебе всех девок, кого ни попросишь. Ты веру прими! — раздосадовано ответила «бабушка». — Хоть с девками, хоть без них, ты к Богу, к Богу иди!

Князь перестал бередить бороду пальцами и задумчиво произнёс:

— У нас уж больно вера и вправду неразумная… Крови, крови требует много. Хорошо, людишек в жертву перестали приносить. А то с кого дань было бы собирать? С черепов или волхвов? У них отберёшь, как же… Ты вот тоже древлян к покорности привела, да дань потом не с кого было собрать…

— Внучек, я с древлянами разбиралась по-христиански: без крови, токмо по любви человеческой. Узнав, что древляне меня замуж сватают за охламона какого-то, так сразу же без крови догадалась голубей и воробушков всяких использовать. Им крылья мазали воском, и с греческим огнём зажигалки всякие, и потом… Не думай о своей бабушке так плохо, посылали их, пташек божьих, на волю! На волю, ты слышишь? А то, что город их сгорел, — на то воля Божья. Птички ведь к насиженным местам возвращались. Так же и со всеми славянами поступить надо. Позолоти им крылышки воском да смолой горючей. Завтра же оставшиеся в живых прибегут к попам, а там ты — на троне, с державой, со скипетром в руках вразумишь этих недоумков Святым Писанием! Недовольных — на дыбу! Да так, чтобы живые завидовали мёртвым! Но без крови, без крови… — поучительно грозя указательным пальцем Владимиру, выговорила сокровенное «княгиня».

— Бабушка, уж больно строго получается! — одобрительно хмыкнул Владимир.

— Не строго. С нашими христианами эти проклятые язычники в Риме что только не творили… Скармливали диким зверям, на столбах распинывали, заживо в землю закапывали. В самый раз отплатить. Власть добрая этих людишек скотами делает… Неблагодарными. Людишки власть бояться должны, — скрестив ладони на груди и закатив глаза, перешла на певучий слог «княгиня».

— Да как их… Они все грамотные, учёные… Письма дуг дружке пишут… — скривился лицом от нужды вспоминать, каким народом ему приходится править, Владимир.

— И я о том же. Грамотность — она к строптивости ведет, к неповиновению. А ведь скоро они себя ровней с нами считать станут. Если уже не считают. И где будет тогда твоя власть? Общиплют тебя, как куренка, и голову свернут. Взял власть — думай, как других её уважать заставить. А с грамотностью священники справятся. Им она тоже поперёк горла. Люди отвлекаться от работы на тебя ни на что не должны. А какие свои заботы пусть решат сами, но с твоего согласия. Ты должен быть их главной заботой. Грамотные люди и одного бога не уважат, а уж когда их сонмища… Когда всех и не перечислишь, ещё и выбор какой… Какого вот выбрать для уважения из них и для чего, по какому такому случаю? Один Бог нужен, один… Один Бог и один князь… — воздела вверх правую руку «княгиня». — Один Бог и один князь!

Призадумался Владимир Святославич. Призадумался… Затем воскликнул:

— Всех, кто против — на кол! Барахло всякое, дома супостатов — в казну! Веру новую вколотить надо в этих грешников, хоть через что, но вколотить! Капища поганые долой!

— Согласна, Володенька, согласна. Но, вначале ты прими веру… — исподлобья посмотрело на «внука» странное видение.

— Да далековато до Царьграда добираться… — покачал головой Владимир.

— А зачем до Царьграда? До Тавриды ближе будет, а там и церкви найдутся настоящие. А то здесь, в Киеве, одни домовые часовенки просто. Срам, а не церкви. А по такому случаю надобно людишек уважить и принять веру, как князю, как князю подобает! Поезжай в Тавриду. Христиан там много. А церковь там какая! — покачала головой «бабушка», всем своим видом выказывая восхищение. — Наведайся в Корсунь… — поучительным тоном произнесла «княгиня», заглядывая в глаза Владимиру.

— Да тоже неблизко… — поежился Владимир. — Обязательно церкви? Ну, был князь Олег в Царьграде и шо? Щит приколотил к их вратам, плюнул и вернулся. Мы шо — дикари? Церкви… Лепота!

— Как за девками да за бабами, так… — осуждающе покачала головой «бабушка». — Эх, ты…

— Так то ж дело такое… — похлопал по заднице любимую «бабушку» князь.

— Какое такое? — поморщилась княгиня. — Сколько ты уже детей наплодил… А кому ты власть оставишь? Вас всего-то трое было, а как оно вышло? Одного ты брата просто порешил, а с другим как-то… Жену евонную уже на последних сроках с таким-то животом да на глазах матери с отцом снасильничал… Помолчи… — окинув строгим взглядом внука, «Ольга» угрожающе показала пальцем на потолок. — Ребёнка не тронь — прокляну! А с мамашей его, Рогнедой… Вот тут подумай. Дай понять людям, что ты так себя вел, когда был язычником. Ну, изнасиловал беременную… Ну с кем не бывает? Мужик ты али не мужик? Ну а то, что она уже с пузом была, так это для князя грех невелик. А вот станешь христианином, и всё это забудется. Потому что Бог, наш Бог, он милосердный. Он простит… Грех твой не просто простит, а снимет его с твоей души. Как будто его и не было вовсе. Станешь христианином — бери в жены дочь, а лучше сестру басилевса. Глядишь, и Царьград в приданое… Если не ты, то кто-то из ваших детей сам станет басилевсом. Сколько раз говорить? Ну, уж всяко Киев сравняется если не с самим Царьградом, то с Римом. Должон, должон…