Ранним погожим утром, пока воздух не раскалился от молитв и нимбов просыпающихся святых, батюшка построил своё ангельское воинство. (Под страхом принудительной канонизации ангелы-иноки достигли божественной беспрекословной дисциплины. Учитесь, воины Вооруженных сил России.)

— Ироды!.. — обратился к ним батюшка в облачении от Версаче, но с камилавкой на голове и крестом-зажигалкой на груди. — Доколе… Иых-хы… — поперхнувшись гаванской сигарой, прокашлялся батюшка. — Ироды, говорю, доколе мы будем терпеть грехи Синода и светских полудурков? Штатских всяких, то есть. Доколе Русь святая будет под пятою грешников? Пора нам за работу — небеса ждут от нас подвигов сподвижничества! За работу!

Ангелы-иноки с автоматами стройными рядами прошли под молитву в ритме марша перед батюшкой и скрылись в облаке пыли, поднявшемся над городом. Святых для процессии выловили быстро, снабдили их иконами и хоругвями и направили к фонтану на городской площади. Затем царица Савская зачитала им с балкона дома градоначальника требования к мировой общественности. Согласно им все правительства планеты отлучались от Царствия Небесного в том случае, если отказывались помочь отцу Никодиму в установлении оного на российских просторах. После ангелы пинками подгоняли святых к парадному входу, где заставляли опускать их в урны свеженькие правильно оформленные бюллетени в поддержку этих требований. Степаныч, с некоторым сомнением поглядывая на балкон и ангелов, потирая ушибленные пинками свои ягодицы, проголосовал со всеми. Затем знаками попытался привлечь к себе внимание батюшки.

— Что это ещё за ветряная мельница? — равнодушно указав вниз, спросила царица у своего сожителя.

— Ба, Степаныч! Чегой-то хочет. Эй, инок, приведи-ка сюда это чучело огородное! — благодушно отозвался на её сообщение батюшка.

Степаныча привели и уронили ниц пред сладкой парочкой. Ангел-телохранитель, не убирая своего сапога с задницы святого, рыкнул:

— Вот пёс смердящий!

— Ну, ладно, ладно, потише тут! — благожелательно улыбнулся отец Никодим. Ну, чево тебе ещё? — обращаясь к Степанычу, продолжил он.

— Беда, отец родимый, беда!

— Какая ещё беда? — недовольно поморщился батюшка. Его хорошее, не запятнанное ничем настроение мгновенно улетучилось, и появилось привычное раздражение от общения со святым.

— Катафалк-то портится! Всё экономишь, на чём? На запчастях… Наши-то никуды не годятся! Импортные надо б срочно!

— Чё несёшь ещё? — скривив лицо, брезгливо спросил батюшка.

— Катафалк срамные песни стал орать! Не к добру это! И подвеска враскоряку! Про салон и говорить нечего — обгажено всё и на святые дары растащено, раскурочено!

— Ты давай по делу — хватит причитать!

— Не заводится он больше! — всхлипнул от избытка святости Степаныч.

— Кто не заводится? — поморщился батюшка.

— Катафалк!

— Да и хрен бы с ним! — успокоился священник.

— Ну, тогда я пошёл! Человече, сними ногу-то!

Инок, вопросительно взглянув на батюшку и дождавшись одобрительного жеста, нехотя снял ногу с поясницы Степаныча.

— Дуй отсюда! — подытожил батюшка. — Дуй, пока рёбра целы, правдолюбец ты наш! А запчасти где хошь, там и найди! Спросится с тебя…

Степаныч сам не понял, как очутился на площади в толпе себе подобных.

— Ну, как там царица? А святой отец? — послышались со всех сторон голоса.

Степаныч отмахнулся и загнусавил:

— Иже еси на небеси!..

— Понятно, он на дармовщинку, гад, сподобился на благодать небесную! — догадался кто-то из разочаровавшихся в нимбоносной толпе. По спине Степаныча заходили кулаки обделённых благодатью святых.

Поэтапно батюшка стал вводить в действие свои далеко, ох, как далеко идущие замыслы. Перво-наперво ввёл таможенные посты и уроки закона Божьего в школах. Затем залепил елеем блокноты и диктофоны журналистам из других стран. Чуть позже ввёл обязательное страхование автомобилистов и ювелирных украшений. Катафалк был, как выяснилось, не застрахован. Деньги на страховку получили под закладную дома Степаныча. Батюшка не счёл нужным рисковать деньгами Божьими, когда в наличии всегда под рукой была ещё и пенсия Степаныча. Иноки с автоматами, кастетами и гранатомётами стали нести круглосуточное дежурство у катафалка, дабы остановить кощунство врагов веры. Катафалк, несмотря на эти меры, по-прежнему разваливался.

— Опять жидов придётся нанимать! — чуть не плача от горя, стал докладывать теперь по утрам батюшке вновь назначенный механиком — хранителем катафалка сантехник дядя Гриша. Батюшка с удвоенным рвением каждый раз после доклада обнюхивал сантехника, но следов крамолы и измены не обнаруживал — всё перебивал запах святости с перегаром. И хоть катафалк ещё производил как-то и совсем уж никудышных святых, отец Никодим после полученной ноты протеста из Синода и ультиматума детских врачей, год не получающих зарплату, не так, как прежде, был уверен в своей непогрешимости…

— Зови этого, как его? Ну, из крематория, на кладбище он сейчас…

Дядя Гриша со всех ног бросился выполнять этот приказ батюшки. Через обед, полдник и ещё один полдник батюшка принял, наконец, бывшего директора крематория, а ныне кумира всех святых кошек и собак на кладбище. Самуила Ивановича, ну, как-то так, в общем. Но торг не понравился всем: батюшке в первую очередь, дядь Грише и даже Ивановичу с царицей.

Самуил Иванович потребовал возврата ему крематория по праву собственности, к нему в придачу царицу Савскую на десять ночей, к ней ещё парочку таких же красоток сроком на десять лет, ста пятидесяти процентов от выручки и главенства иудаизма и сионизма во всём городе.

— Царицу понятно, сионизм куда ни шло, но сто пятьдесят процентов?! — изумился батюшка.

— Потом борьше бугхет, — ворчливо почему-то про картавил собеседник (чего раньше за ним не наблюдалось) и добавил: — Всё хогрошо, чё пгрежде, а не в шо кончается!

— Да пошёл ты! — небрежно обронил батюшка и разлил себе с царицей и дядь Гришей по стаканам самогонку.

Катафалк требовал ремонта, сомнений в этом уже не было. Батюшка оторопело разглядывал вместе с казначеем собора вновь прибывших туристов-паломников из ближних и дальних весей и не увидел ни одного нимба. Он воздел руки к небесам и как только их он не уговаривал! Но всё было без толку — катафалк испортился! И это при том, что вокруг были такие толпы жаждущих святости, разгорячённые, нетерпеливые и очень даже потратившиеся на ожидаемое чудо!

Все по очереди ложились в другой, шикарный гроб, но без толку — нимбов не было! Что-то дымило, пахло горелой овчиной, волосы у паломников вставали дыбом и с дымом, но ничего! Ничего похожего на святость — наоборот, каждый смельчак, попробовавший стать святым, становился ещё более развязным и сексуально озабоченным. От греха подальше батюшка отправил не только царицу, но и бабушек, бесплатно верой и правдой обстирывавших полотенца, гардероб настоятеля и убиравших собор и вокруг него, в неоплачиваемый отпуск. Положение усугублялось тем, что даже среди святых стали находиться еретики или просто неразумные, как дети, которым было совершенно наплевать на благополучие церкви.

С этим батюшка и даже патриархия мириться никак не желали. Впереди предстояло много дел: сжигание научных библиотек и учёных с ними, возрождение инквизиции и создание особой конституции, основанной на первородном праве церкви на царствия земныя и небесныя, о чём так ясно и бесспорно сказано в «Апокалипсисе». Всё так чудно и хорошо складывалось, но ох уж эти овцы святые…

Да, катафалк окончательно испортился, сомнений в этом уже ни у кого не было. Батюшка ещё раз под разными предлогами попытался потянуть время, но нетерпеливые туристы-паломники, обзывая его жуликом и прочими нехорошими словами, потребовали денежки назад. Отец Никодим с криками: «Осади назад, еретик долбанный!» — заметался вокруг катафалка, обещая всё скоренько исправить, а особо нетерпеливым и крупногабаритным пообещал ещё бесплатное причастие.