Вскоре появился и дядя Гриша, срочно вызванный для консультации. Дядя Гриша по прошлой своей привычке опять попросил чего церковного… Батюшка пообещал ему бутылочку церковного вина для причастия. Дядя Гриша, по блату и на халяву обзаведшийся тремя нимбами, лихо одним ударом сдвинул их набекрень и поднял цену до дьяконской самогонки — дюже крепкая зараза и с такой силой противостоит всякой греховности даже в мыслях… Выпьешь стопку такого нектара — и привет грешности! Батюшка, замахав руками, пообещал хоть чёрта лысого, только чтобы исправить этот клятый катафалк. Дядя Гриша при слове «чёрт» посуровел и даже как почернел ликом и заявил, что вот этого ему как раз и не надо, а плату придётся удвоить, так как у него святость, и он не может должным образом ответить, и потому батюшке грешно этим пользоваться!
Батюшка взвыл и убежал под защиту собора. С криками и улюлюканием приближалась ещё одна партия разгневанных паломников. Они срывали с себя фотоаппараты и кинокамеры и бросали в запертую дверь собора вслед батюшке. Имущество деловито собирали иноки и сортировали по стоимости. Тут же объявились коммерсанты, которые развернули торговлю этими предметами по сходной стоимости. Плату брали не деньгами, которые в городе уже ничего не стоили, а подписями под воззванием с требованием отречения батюшки от сана и назначением взамен прежней Богородицы царицу Савскую Богоматерью. (Среди святых давно уже ходили слухи о непорочном зачатии царицы).
Дядя Гриша, изрядно перепачкав свои нимбы машинным маслом и керосином и, немало потрудившись, создал-таки шедевр! Катафалк сиял радужными пятнами мазута сквозь многочисленные венки и шарики, разложенные поверх него. Из-под капота высовывался змеевик, а из него прямо в кружку дяди Гриши капала пахучая жидкость. Святые угодники — дружки святого сантехника — стояли вкруг с кружками наперевес. Батюшка ещё раз взвыл и попытался заставить царицу Савскую лечь в гроб. Та, сообщая ему о своих гражданских свободах, насилу сумела избавиться от такой чести и таки подставила вместо себя свою подружку — депутатшу с нимбом, умело и со вкусом рекламировавшую среди святых презервативы и прокладки. (Читатель должен её помнить — она любила носить генеральские фуражки и мундиры). Однако депутатша, как и дебилы-паломники без всякого блата, вылезла из гроба уже без нимба, но в стельку пьяная и при всех умудрилась освободиться от шнурков, которые служили ей вместо трусиков и лифчика. Потом громогласно потребовала свободу секса всем святым!
Батюшка со словами: «Ишь, чего выдумала, зараза!» отдал её в руки служков и иноков, чей смиренный блуд в свободное время от общения с батюшкой, понравился даже царице Савской. Оплёванный паломниками и царицей, батюшка примчался сам не свой в городскую тюрьму.
— Ханушка, выручай! — бросился он к ногам сумрачного хозяина пятикомнатной камеры.
— Выручать тебя?! Змея ты подколодная! Судья, судья где, я тебя спрашиваю?! Кому я её отдал и за что, и на какое время? Чем ты за это платить думаешь? — свистящим шёпотом схватив батюшку за шиворот, произнёс Хан.
— Ханушка, заплачу, ей-ей, заплачу! Не губи, не дай сгинуть! Еретики среди святых — раз! Паломники — два! Синод с патриархом с нерусской фамилией — три! Да от меня ничего же не останется! Не дай сгинуть от проделок антихриста! От проделок врага рода человеческого!
— От кого, говоришь? — уточнил Хан.
— Врага рода человеческого…
— Значит, от басурманов христьянских… — кивнул Хан.
— От них… от них! — согласился отец Никодим.
— Я подумаю… — несколько поостыв от своих воспоминаний, пообещал Хан и в задумчивости перехватил поудобнее попа за бороду.
Думал Хан недолго. По его велению послали святого уже начальника тюрьмы под охраной нескольких грешников из числа заключённых к катафалку. Наступало время обеда, и потому Хан торопился поскорее закончить дело. Уже когда Хан сидел за столом, а батюшка смиренно ждал приговора судьбы, в камеру вернулся один из посланных грешников-братков и что-то прошептал на ухо хозяину. Тот, вытерев свои жирные губы поданным ему батюшкой лифчиком царицы, стал поглядывать как-то странно на стоящего у дверей на коленях батюшку.
— Так что ж теперь делать с тобой, сволочь ты безродно-христьянская? — вопросил Хан.
Батюшка, не отвечая, тихонечко завыл и стал щипать себя за бородку.
— Ладно, я не атеист! — усмехнулся Хан и добавил: — Как мусульманин христианину… Баш на баш, дорогой!
Из переговоров представителей двух конфессий на сугубо коммерческой основе стало ясно следующее: Хан с одной стороны получает назад судью-царицу, депутатшу и прочих служивых девиц. Затем шестьдесят процентов выручки за всё время эксплуатации катафалка православной церковью, половину средств, полученных батюшкой на восстановление храмов, включая отписанные на имя церкви квартиры и прочее имущество прихожан. В дополнение смена на посту атамана святых Степаныча на цыгана, желательно без нимба, но с гитарой, а взамен православная церковь в лице отца Никодима получает праведность в виде нищеты.
— Ратуйте, православные, грабёж!!! — возопил было батюшка, но тут же схлопотал под дых от Хана. Как-то разом в душе у батюшки воцарилось миролюбие и любовь к ближним своим.
— С другой стороны, чтобы не забыть, — Хан подло так ухмыльнулся и продолжил: — Сейчас поедет Гиви с адвокатами в банк, и к обеду, может, к ужину — как получится — переговоры продолжатся!
Переговоры не стали легче и после обеда. Батюшка бился за каждый процент не на живот, а на смерть. С девицами хрен бы с ними, но шестьдесят процентов, да ещё с имуществом возлюбленных прихожан? Наконец из банка поступило подтверждение трижды проверенных Ханом сумм. Батюшка уже не бил себя по щекам и не метался по камере от пинков Хана…
— Ханушка, а что теперь? — безучастно ко всему происходящему шептал он в пространство.
— Ты думаешь, что я такой же живоглот, как ты? Бабки от канонизации поделили, а теперь, даст Аллах, поделим деньги за обратный процесс — десвятизацию или, как это… деканонизацию. Слушай, почему процесс святости так совпадает с канализацией по названию? И у нас, и у вас… Неужели надо набраться достаточно фекалий, чтобы стать святым? — задумчиво ответил Хан.
— Да пошёл бы ты! — устало пробормотал батюшка, только что отдавший в руки иноверца даже доверенность на яхту в городском фонтане. — …Хотя есть такая святая Евгения из Египта. Единственное, что она сделала, так всю свою жизнь провела в келье, стены которой вымазывала своим говном.
— Да она ж просто лентяйка… — ухмыльнулся Хан. — Чтоб на улицу не ходить…
Обратный процесс от святости к разврату также пошёл через катафалк. Пошёл быстро. Многие из тех, кто побывал в шкуре святого, призадумались… Они теперь не спешили обманываться, побыв святыми на земле, в святости в загробном мире. Неоченьможетбытьск на глазах превращался в столицу провинциального разврата. Первым делом снесли все прежние памятники, потом переименовали улицы, единственную площадь, все закоулки и тупики. Горожанам ничто теперь не напоминало об их прошлом и их пошлой истории…
Послесловие
Луна уже опять опохмелилась за тучами, и теперь довольно бесстыдно выглядывала из-за них, покачиваясь при каждом шаге племяша. Из туч временами проливались то ли слёзы, то ли дождинки. Племяш даже не осознал вначале, где он находится: — на взгляд любого человека простиралось бы огромное кладбище! Кресты и памятники, вразнобой разбросанные причудой случая, теснились от самого дома Степаныча до горизонта, прикрытого тучами, скупо освещаемые в стельку пьяною луной. Племяш оторопело разглядывал окрестности и дико мычал. Затем присел на ближайшую могильную плиту и попытался прочесть надпись на ней:
— Степаныч? — во даёт, во шустрит!
Взглядом он обвел ещё несколько могил и остановился на самом роскошном надгробии, что-то знакомое почудилось ему в изваянии в центре огромной каменной глыбы.
— Я… Я?! Шалишь! — с этими словами он схватился за лежавшую у его ног кувалду, забытую могильщиками, и принялся крушить всё вокруг. И хотя свирепости ему было не занимать даже у столь близких сердцу каждого российского олигарха нильского крокодила, но могил было чересчур много! И потому он вскоре устал, но сил ещё было достаточно для того, чтобы принять пару глотков из литровой бутылки водки. Устал, но как-то не очень испугался своей безыходности и беспомощности перед таким количеством могил.
