Ближе к обеду по тюремному расписанию дверь из спальни отворилась и к обществу вышли два счастливых человека. Это были Хан и народный судья в женском обличии. (Автор не относится к числу женоненавистников). Хан вывел на середину совершенно обнажившуюся вдруг судью. (Она запнулась ногой о батюшкину бороду, и тот, зубами вцепившись за волочившуюся по земле за ней тесёмку, стащил с неё набедренную повязку). Хан, не обращая на это внимания, прижал её к своей груди, поцеловал в щёку и прервал речитатив начальника тюрьмы:

— Быть ей членом Верховного суда России, или я не буду мусульманином! Кто так не считает, а?

Гости смиренно обрадовались, обратив к нему свои опухшие лица, раздались одобрительные возгласы. Больше всех старался министр, пытавшийся разобраться со своей ассистенткой в предметах общего с нею одеяния. Он славословил Хана и судью и тщетно пытался снять с себя женские колготки и лифчик, дабы обменяться этим добром на генеральский мундир своей подружки. Но той явно не хотелось менять тёплую одёжку на облёванные колготки и не греющий никак лифчик.

После обеда (или завтрака?) батюшка напомнил Хану о деле, и тот нехотя, не сводя ревнивых азиатских глаз с судьи, согласился на новый поход в общую камеру. В камере их встретила нервная светлая тишина, изредка прерываемая всеобщими всхлипываниями её обитателей. Хан со всё возрастающим удивлением огляделся и, прижимая к лицу надушенный платочек, что-то вопрошающе промычал. В ответ тут же поднялся невообразимый гвалт. Это ещё больше допекло Хана. Ударив респиратором-платочком оземь, он зычным голосом послал всех к одной единственной матери, разрешив забрать с собой и этого батюшку, превратившего своими дурацкими затеями в балаган такое уважаемое и почтенное заведение. Затем всё же разрешил говорить старшему по камере.

— Хан, что за шутки? — на вполне понятном языке задал вопрос от имени присутствующих старшой — полуголый здоровяк, покрытый татуировками, плавно переходящими в тюремные оранжевые шорты, пересланные в Pacceю после списания по причине вполне гуманитарной (износа, то бишь) в импортных тюрьмах.

— Ты чё, разучился по фене ботать? — изумился Хан и помрачнел ещё больше. — Да что здесь происходит?

Вместо ответа из ярко освещённого угла вытащили цыгана, и сразу стала понятна причина столь яркого света: над кучерявой копной светился нимб. Нет, точнее он медленно кружился, как полыхающий одуванчик, изредка меняя радужность оттенков на единое огненное пламя.

— Хан, мало того, что он светится, и его никак не выключить, так он ещё, зараза, молитвы орёт, щас только передышку себе устроил! Утомился, видать!

— Ну, не дошло ещё? — обратился батюшка к Хану.

Тот, не отвечая, щёлкнул пальцем, и тут же начальник тюрьмы вложил ему в пальцы огромную сигару. Хан медленно, со вкусом пососал сигару и возвёл очи к небу. Затем ещё раз оглядел святого цыгана и, откусив кончик сигары, сплюнул на пол. Батюшка в два шага оказался рядом, протянул ему огромный нательный крест и щёлкнул им, как зажигалкой. Хан задумчиво посмотрел на крест-зажигалку и, отвернувшись, попытался прикурить от кучерявого нимба. Но ему это, как ни странно, не удалось, хотя жар от нимба ощущался явственно.

— Я мусульманин, и прикуривать от креста… Аллах не велит, — с этими словами он погрел руку над нимбом и обвёл взглядом остальных.

— Хан, ты ему бабу или что спереть предложи, потом прикуривай, — подсказал старшой, — мы все так делаем. Одна польза, что в камере теплее и светлее стало! Носки даже можно сушить.

Батюшка вытащил из-за пазухи Евангелие, достал из него порнографические картинки и протянул их Хану. Тот развернул их, как карты веером, и показал цыгану. Лицо цыгана покрылось каплями пота и задёргалось в страшных гримасах. Послышались бессвязные слова молитв, над патлатой головой со страшной скоростью закрутился усилившийся столб света, из-под нимба явственно завился дымок.

Хан прервался от созерцания такого явления и смачно прикурил от нимба. Затем, позвав за собой батюшку, с барственной осанкой покинул камеру. Отдышавшись в коридоре, Хан признал, что недооценил слухи с воли и чуть было не оказался застигнутым врасплох новыми обстоятельствами общественной жизни, за что он весьма благодарен батюшке. С этими словами он пожал руку батюшке и призадумался, но ненадолго.

— Сколько за эту бузу племяш Степаныча хочет?

— Пятьсот штук баксов и нихрена, то есть, ни цента меньше!

— Так… Эй! — обратился Хан к начальнику тюрьмы. — Дуй быстро за деньгами — трёх сотен штук хватит! Да смотри не балуй у меня, шулер!

— Но они пятьсот хочут, — запротестовал батюшка.

— Три сотни штук, а на ночь я племяшу народную судью уступаю, понял? И передай ему, что сдачи не надо, хоть и будет она вскорости членом Верховного суда! Да смотри не перепутай!

Племяш взял свои законные сто тыщ и обрадованно согласился принять участие в крестном ходе со всеми святыми города по случаю явления чуда Божьего своим тварям. К вечеру, через несколько часов после того, как солнце разогнало бродячих собак по тенистым местам, к дому батюшки у городского собора подъехала служебная машина и из неё, соблазнительно кокетничая, выпорхнула судья. Батюшка встретил её, как и подобает в таких случаях: с хором певчих, хлебом с солью и ротой юных барабанщиков. После псалмов с барабанной дробью дьякон собора окропил присутствующих самогоном из бутылки взамен святой воды и все двинулись в дом к батюшке. У входа в опочивальню судья, поправив на себе мантию, помятую нетерпеливым батюшкой, вздумала помолиться на какую-то икону в руках у служков.

Но её поползновения на соблюдение приличий были пресечены хоть и разгорячённым, но не утратившим бдительности батюшкой. На ходу срывая с неё мантию, под которой больше ничего не обнаружилось, он буквально волоком втащил её в спальню. Служки целомудренно прикрыли за ними дверь и с соблюдением строгой очерёдности устроились у замочной скважины.

На следующий день состоялся невиданный в истории христианства крестный ход: такого количества святых на единицу мусорных урн не выдумали бы и тысяча евангелистов. Во главе двигался катафалк, за рулём которого удобно устроился директор крематория. На всех перекрёстках, где останавливалась процессия, чтобы пополнить свои ряды новообращёнными праведниками, он успевал выигрывать ровно столько денег у постовых, сколько было у них в карманах.

За катафалком по протоколу епархии следовали батюшка со служителями, в первых рядах Степаныч с балалайкой в руках и в мундире казачьего атамана, купленном по случаю у заезжих портных из Одессы, сводный хор из наркологической клиники с пением народного гимна «Шумел камыш, деревья гнулись…» на слова Давидовых псалмов. Во-вторых рядах шли сержант-предтеча с отделением милиции и со святым цыганом с гитарой за спиной, чьи босые ноги под песнопения толпы невыразимо чётко выбивали чечётку, и знатные горожане с портретами классиков марксизма в руках — в третьих рядах. Замыкал всё это шествие сводный военный оркестр. Уже на митинге на центральной городской площади обнаружилось несусветное количество фальшивых святых — самозванцев. Их неоновые лампы бросались сразу в глаза, потому и проблем с выявлением самозванцев не было. Всё это вызвало праведное негодование батюшки. Указывая свободной рукой на груды конфискованных лампочек, проводов со штырями и батарейками, он возопил в мегафон:

— Вы не чада Божьи, вы козлы евонные! Кого? Господа нашего обносить?! Он же всё видит согласно уголовному кодексу! И пришлёт, пришлёт своих воинов из ближайшей прокуратуры! А они праведные, они вас, козлов, на дух не переносят!

Насчёт прокуратуры он не шутил, но и без неё хватало кому за порядком следить. Роль контролёров — пастухов крестного хода неплохо выполняли иноки из мужского монастыря с автоматами наперевес в бронежилетах поверх ряс. Изредка они для острастки зевак постреливали в воздух под одобрительные шамканья богомольных старушек.

Во искупление своего греха алчности и предприимчивости бизнесмены в телогрейках, под которыми видны были скромные смокинги, стали передавать конверты с деньгами лидеру процессии. Батюшка через мегафон стал благословлять наиболее щедрые фирмы, заодно рекламируя их товары и услуги. Это помогло уладить недоразумение с фальшивыми святыми. И только после этого самозванцы, разобравшись с кучами конфискованных у них нимбов, заняли места согласно купленным благословениям. Крики «Бей его — у него нимб ненастоящий!» незаметно заглохли под ударами иноков. Постепенно с их православной помощью процессия загнусавила очередной псалом. Слова для тех, кто не знал или подзабыл их, диктовала с помощью батюшкиного матюгальника судья, только что объявленная батюшкой царицей Савской. Не верящих в это очередное чудо среди горожан не было.