С племяшом и Вованом Степаныч договорился быстро: интересующих их будущих святых бандиты привозили по ночам с заломленными за спину руками. Нужда в орудиях пыток сошла на нет. Святые с большими капиталами стали охотнее делиться своими накоплениями с братвой. Но при этом ни в какую не желали сотрудничать с налоговой службой, объявляя её сатанинским порождением. Милиция, сторожившая катафалк, делала вид, что ничего недозволенного не происходит. Взамен служивые после каждого клиента отстёгивали кобуру, куда и засовывалась часть благодарности братвы и прозревших дам.

Вскоре наведались из области прокурорские работники. Причины для них были более чем серьёзные: в городе в противовес духовности жизнь пришла в полное расстройство. В магазинах уже не было даже чёрной икры с ананасами, не говоря обо всём остальном… А какой толк от святых, когда вся торговля в Рассее держится на честном слове и воровстве? Вован, а затем и прокурорские поздно поняли, что рубили сук, на котором сидели. Прокурорские вместе с Вованом обошли шеренгу святых во главе с сержантом, пофотографировали, что-то позаписывали в своих блокнотиках и, посуровев, не как обычно, послали всех, ну, в общем, за рулетками. Главный из них, послюнявив палец, приложился им к нимбу сержанта, глубокомысленно повздыхал и, получив ожог, перекрестился.

Делегация вскоре уехала, оставив Вовану инструкцию по пользованию святых в городе в целях предотвращения возможных пожаров от нимбов и дальнейшего размножения святости воздушно-капельным путём. Вован был в ярости, но поделать уже ничего не мог: эпидемия святости нарастала с угрожающей скоростью. Некем уже было пополнять городскую элиту…

Не успевали человека поставить на воровство, как он становился святым благодаря или жене, или какой-нибудь шлюшке в сауне. А святость — это куда хуже воровства! Вован заперся со всеми городскими студентками и властями в закрытом бассейне, превращённом заезжими знаменитостями шоу-бизнеса в сауну-бар, и там уже, не стыдясь горьких слёз своих, запил горькую…

Летопись города запуталась окончательно после объяснений с племяшом. Дядя платить пусть даже и демократическую дань не захотел и на угрозы племяша с философским видом ответствовал, что всё ещё впереди. Что он имел в виду, показали дальнейшие события, когда в город для расследования преступлений против мировой цивилизации приехала комиссия ООН по борьбе с узаконенной коррупцией и проституцией. Было установлено как неоспоримый факт то, что многие наши сограждане никаких прав на жизнь не имели. Слишком многие жители в нашем городе не просто жили двойной жизнью или тянули по второму разу срок своей жизни, как вурдалаки из киношных страшилок, но и пребывали при этом в здравом уме и ясной памяти… в состоянии святости.

Вывод комиссии насторожил мировое сообщество, и оно приняло решение бомбить ядерными ракетами Антарктику и Арктику… А в наш город прислать миротворческие силы, вооружённые до зубов наркотиками. Виватчики и долойщики приняли эти известия бурными возгласами на митингах — не одобряли все как один, и всех это объединило против обязательных наркотических прививок. Нет, не потому, что не хотели попасть в нирвану, а потому, что не хотели пользоваться общими шприцами.

Степаныч, помирившись слегка с племянником, составил список тех, кого он перепутал на похоронах, и племяш тут стал шантажировать всех не погребённых по его спискам мертвецов тем, что не видать им пенсий и льгот, если не будут отчислять ему плату за защиту их интересов. Сколько вот случаев по стране, когда работники ЗАГСов вполне себе здоровых, живых людей заносили и заносят в списки усопших, дабы государство ничего им не было обязано? А тут… Бедный, бедный пенсионный фонд.

Ожил и Вован. Международный валютный фонд премировал его субсидиями на колготки студенткам из сауны взамен на наведение порядка в городе. Степаныч сам с удивлением отметил мирный характер непогребённых мертвецов. Они отличались от нормальных людей только тем, что терпеть не могли политику и экономику. Ни в частную жизнь других граждан, ни в науку, ни в культуру они тоже не вмешивались, чем очень быстро заинтересовали настоятеля городского собора (ну, того самого, кто отпевал барбоса в крематории).

— Помолимся Господу нашему истинному и единственному, — услышал однажды внезапно за спиной Степаныч. Он вздрогнул, хотя давно ждал этого визита и был готов к нему. Просто его всегда пугала непонятная учёность и в то же самое время земная обыденность в привычках отца Никодима — предстоятеля городского собора.

— Здравствуй, батюшка… — и Степаныч облобызал протянутую ему руку.

Беседа была хоть и деликатная в выражениях, но вполне торгашеская. Отцу святому и самому Господу срочно потребовался катафалк, причём бесплатно, как и должно принадлежать ему и его служителям всё сущее на земле. Степаныч, хоть и не был атеистом, но был не согласен с подобной трактовкой бытия, громогласно оповещая мир о грабеже средь бела дня. На что настоятель пристыживающим шёпотом монотонно, но уверенно продолжал настаивать на своём. Степаныч, разозлённый неприличием самого торга, ответствовал, что не по этой ли причине принадлежности церкви и Господу проституток батюшка и некоторые попики и семинаристы бесплатно пользуются их попками?

— Окстись, раб Божий, окстись! Анальный секс есть зло… — оборвал его настоятель. — Как тебе такое в голову могло прийти?

Доводы обоих сторон привели к сумме в тридцать тысяч зелёных с правом бесплатного отпевания и отпущения всех грехов со стороны Степаныча и кукиша со стороны настоятеля. Но, увы, в спор как-то очень некстати вмешался, внезапно появившийся, богобоязненный племяш Степаныча. Он-то и решил всё по-своему: сто тыщ счас в долларах и бесплатное освящение ворованного (тьфу, ты, господи!), Богом данного имущества, бесплатное отпевание Степаныча (дай бог ему многие лета!) и кулак под нос батюшке.

Аргументация показалась батюшке настолько весомой и ценной, что он немедля согласился и прытью побежал доставать искомые деньги, памятуя про установку на какой-то счётчик. Племяш очень дорожил временем и богом отпущенные ему дни не хотел коротать в ожидании уплаты долгов — настоятель был хорошо об этом осведомлён. Никаких проволочек у него при входе в городскую тюрьму не возникло. Он часто помогал нуждающимся здесь пастырским словом, чифирём и прочей ерундой, запрет на которую из вредности своего способа существования выдумывают обычно тюремщики.

В одной из роскошных камер с видом на городской парк юных космонавтов его хоть и не ждал, но, как обычно был ему очень рад весьма и весьма известный в народе вор Хан. Мусульманин, правда, но свойский. Только что указом из столицы ему было присвоено долгожданное звание «Народного вора России», по какому случаю в тюрьме было полно гостей из разных городов и стран. Ежеминутно в дверях камеры появлялся начальник тюрьмы и зачитывал очередную телеграмму с поздравлением от глав иностранных держав. Именно поэтому батюшке пришлось выбирать подходящий момент для серьёзного разговора в обнимку с какой-то народной певицей, а обездоленных женщин батюшка всегда жалел по-особенному.

Батюшка очень торопился, потому он не стал избавляться от рясы, как обычно, и стал утешать бедную обнажённую овечку своего стада, лишь подоткнув исподнее под пояс, а подол рясы держа в зубах. В таком виде, конечно, тяжело было разобрать в его мычании слова молитвы и утешений, но они подкреплялись такими изнуряющими непорочную душу отца Никодима телодвижениями, которые и прибавляли необходимую в таких случаях убедительность его нелёгкому труду. Судя по вздохам и стонам певички, она полностью была готова к чистосердечному раскаянию, что и произошло вскорости. Об этом она поведала всему миру своими воплями, и батюшка согласно с нею подтвердил отпущение её грехов и таинство утешения ещё более громогласными и бессвязными рычаниями. Судя по этой святой страстности, сам сатана был навеки отлучён от всех своих прошлых и будущих преступлений…

На шум в комнату (а надо вам сказать, что у Хана была пятикомнатная камера) вошёл хозяин-арестант.