— А вы думаете, в выпивке дело? — озадаченно оглянулся на него Степаныч.

— А в чём же ещё? Какую только гадость нынче не пьют! Там такие формулы насоздавали… — махнул рукой начальник. — Думали, отоспится и всё пройдёт. Хуже! Всё наоборот с кажным часом. До меня уже добрался, про мою дачу рассказывает и всё остальное, про тебя пока молчит вроде или на всех ему просто времени не хватает… Держите, держите его крепче!

— Нет, выпивка здесь ни при чём: пили вместе, он даже как поменьше, у нас же всё хорошо и нормально… Слушайте, дело… Дело в катафалке! — Степаныч даже сам изумился найденному вслух ответу.

Начальник горестно усмехнулся и покрутил пальцем у виска, кивнув в сторону Степаныча. Степаныч стоял на своём и рассказал о своих странных ощущениях, избегая чистой правды, но в несусветных количествах на ходу выдумывая чёрт те что. Всё окончательно запуталось, когда его задумчиво поддержали остальные участники пьянки. Главным свидетелем оказался сержант, которому на время позволили говорить. Пробормотав что-то похожее на молитву, он со слезами умиления стал благодарить Степаныча за великую милость, оказанную ему, недостойнейшему, побывать в гробу, на что рассвирепевший начальник сообщил, что всех там увидит скоро вместе с этими сказками. Однако потом призадумался. Тотчас же призадумались и подчинённые.

— Так, ладно, давайте быстро… Пошлите-ка за каким-нибудь упёртым из числа задержанных и мигом, мигом сюда! Проверить всё-таки не трудно… Эксперимент так эксперимент! — обратился он после краткого раздумья к одному из милиционеров.

Через минуту-другую все собрались у катафалка и устроили нечто похожее на хоровод вокруг него. Обошли раз его, потом другой, пока не запыхались от усердия. Когда хождение с начальственными шуточками надоело, все остановились и уставились на задержанного, который не раскалывался ни на каких допросах.

— Вот что, милай, полезай-ка в гроб! — засунув руки в карманы брюк, приказал ему начальник.

— Ты чё, ты чё это, гражданин начальник? — задержанный, рыжая бородатая детина, до сих пор хладнокровно терзавшая пальцем свои ноздри, даже оторопел от такого то ли приказа, то ли предложения. Но не забыл вытереть руки об волосы сержанта. Взлохматил вначале его голову, потом свои волосы и продолжил: никакого не имеете права! Что за произвол такой — в гроб без суда и следствия, а?! Нашли-таки дурачка для развлекухи! Я, может, депутат, какой или стану когда им…

— Ну, насчёт живого — это недолго исправить, а там будет тебе и суд, и следствие, если и вправду выборы какие не помешают. Взять его, — кивнул на него начальник. Подчинённые демонстративно ринулись к детине, на ходу вытаскивая дубинки из поясов.

— Э-э, стоп! Объясните сперва, для чего всё это надо? — вопросил детина под тяжестью повисших на нём тел. — А как же международные конвенции? Права человека и всё такое?

— Следственный эксперимент не входит в полномочия всяких там мировых сообществ! — ответил, усмехаясь, начальник.

Как же образовались и утончились на всяких банкетах в чужих посольствах наши правоохранительные органы! Не, я и правда иной раз сам преисполняюсь благодати от их образованности и нынешней учтивости. То ли дело в старину было: «Виноват, исправлюсь!» — «Поздно, батенька, поздно. Зря, что ли, топоры точили согласно инвентарным номерам и гостам? Секир башка, и да здравствует правовое государство!».

— Что-о? — изумился детина, вытаращив глаза.

— Посидишь там с пару минут, и выпущу, вот те крест! — перекрестился несудимый ещё начальник. — Посидишь, пока воздуху хватит, но не раньше. Вспотеть должен, понял? Раньше не вздумай, повторить придётся.

Когда за детиной закрыли крышку, наступила нервная, вызывающая до оскомины зевоту тишина. Через некоторое время начальник скомандовал:

— Поднять!

Крышку подняли, и все остолбенели: из гроба медленно выползло нечто, не напоминавшее ничем наглую, рыжую, многократно судимую личность… Это нечто оказалось совершенно другим творением господа нашего. Это было совершенно иное создание со вставшими дыбом волосами и огромным нимбом вокруг них.

— У-у-у! Чё эт вы все? — сложив молитвенно руки на груди, опросило присутствующих создание.

— Так-с, — прервал, наступившее было следом молчание начальник, — а ну, родимый, выкладывай! Кайся, кайся, говорю!

— Крал я, гражданин начальник, но больше не буду! Гад я, и нет мне прощения, — стуча себе в грудь, забормотало создание.

— Стой, я и без тебя знаю, что ты гад! Ты о деле давай! О деле. Подельники были? — сняв фуражку и почесав рукой свою голову, приступил к допросу начальник.

— Были… — опять послышались стуки в грудь.

— Вот всё пo порядку и давай: когда было точно, что именно было, сколько вас было, где вещдоки и всё остальное? Излагай! Здесь все свои, не стесняйся!

Это создание начало повествование, нещадно истязая свою грудь, временами становясь на колени, чтоб бить земные поклоны и креститься. Степаныч отошёл в сторонку, ошалело озираясь на участников эксперимента, и наткнулся на святого сержанта. Того мало интересовало происходящее, он истово молился, закатывая глаза и осеняя себя размашистыми крестными знамениями.

— Да, браток, не позавидуешь тебе… — вслух, задумавшись о чём-то своём, пробормотал Степаныч.

Тем временем собравшиеся потихоньку стали перемещаться по двору к подъезду. На ходу сотрудники записывали показания новообращённого святого и давали ему подписывать листочки, подставляя под листки портфели и папки. Процессия дошла до дверей и медленно стала исчезать за ними. Прошло немало времени, прежде чем вспомнили и о Степаныче. Вышел сам начальник и, взяв его под руку, стал разъяснять значимость произошедшего. Сошлись на том, что бензин и зарплату Степаныч как получал, так и будет получать, но никаких сотрудников чтоб больше он с катафалком не искушал на правду. Когда надо будет для интересов дознания, Степаныч будет предоставлять свою машину только по его, начальника, личному указанию. А алкоголики, как и прежде, пусть добираются на общественном транспорте, с них не убудет, да ещё дополнительно с них можно будет взыскивать расходы за дорогу. В конце концов, можно обязать их приобретать месячные проездные билеты. Начальник сам переговорит с городскими властями. На том и разошлись.

Ну, нет, ну, нету на свете правоохранительных органов без утечки информации! Какие же это тогда органы, если всё у них будет шито-крыто? Это вам чё, Сбербанк, что ли? Нет, каждому — своё… На следующий день, как и запрещалось милицейским начальством, весь город был взбудоражен. И не просто взбудоражен, а поставлен был на уши не тверезыми старушками и обкуренными студентками — постоянной клиентурой милиции.

Город разделился на два лагеря: один обосновался перед домом Степаныча, другой, как масло в проруби, бесцельно перемещался по всем районам. Одни, патриоты, кричали: «Ура! Виват!». Другие, приезжие да слабоумные профессора из консерватории кричали: «Долой!». Дальше всё было цивильно: долойщики выкрикивали почти те же требования, что и виватчики. Власть выставила заслоны на пути к своей территории, с вольготно обустроенными коттеджами и особняками… Наиболее распоясавшиеся граждане стали шататься по городу с выкриками, временами собираясь для отдыха на очередном митинге. Словом, жизнь забурлила с новой силой новой эпохи!

Степаныч вместо разорения получил прибыль, одним махом превзошедшую предыдущие прибыли. Мало того, что для горожан стало особой честью прокатиться в последний путь или на свадьбу на его катафалке, так ещё за дополнительную плату можно было, не отходя от кассы, стать святыми! Этой возможностью с особенным удовольствием воспользовались женщины. Нет, нет, для себя, а для своих мужей. С каким удовольствием, если бы вы видели, они платили Степанычу и отправляли в его гроб своих мужиков для приобретения нимбов… Всего за одну неделю город наводнили святые. Они блуждали и днём, и ночью, рассказывая свои и чужие тайны, которые они обзывали правдой-маткой, всем встречным и поперечным. Городские власти поспешили своего не упустить и стали экономить на уличном освещении по вечерам и на горячем водоснабжении (нимбы святых горожан излучали не только свет, но и тепло…).