Однажды так уж вышло, покойник был доставлен в спальню к невесте, а жених на кладбище к праотцам, и никто ничего не заподозрил — в обеих компаниях славно пили и плясали. А день выдался суматошный на какие-то праздники, и одеты жених с покойником были торжественно одинаково.
Степанычу самому было не того после вчерашнего, а тут… Первым спохватился всё же он как самый трезвый и то после того, как жених из гроба протянул ему стакан, потребовав, чтоб налили полную. В обморок не падали, не удивились, налили. Вот только вдова с красным носом закатила истерику, что он, мол, гад, даже на собственных похоронах без водки и то не может. Мужчины, из солидарности упрекнув её в чёрствости в такой момент, поделились с женихом солёным огурцом: закуси, мол, сердешный, пред дальней дорогой! Катафалк взревел мотором, унося прочь с похорон жениха. Хорошо хоть Степаныч не забыл адрес, где пела и плясала свадьба! Жених до спальни не дошёл — дотащили его какие-то буйные гости, порвав и разобрав бумажные цветы и траурные ленты на нём на счастье!
Если кто и удивился и, может, даже обрадовалась с перепугу, так это невеста, что у неё два жениха и то потому, что так не бывает. Мужиков хоть и не хватает на Руси для семейного дела, но для измен их в самый раз. Но чтобы сразу два жениха и оба в одной спальне?! Сколько ж надо выпить, чтобы потерять девичью бдительность? Объяснять, за что и как потом жених бил морды покойнику и невесте, не стоит. В спальне и без покойника хватало народа и веселья. Только позже, доставив покойника по назначению, Степаныч обнаружил, что покойник с подбитым глазом держит в руке лифчик невесты. Даже вдова выдрать эту улику не смогла, плюнула и давай дальше реветь о себе-сиротинушке. Так и похоронили шалунишку с чужим лифчиком в руке.
После этого Степаныч не расслаблялся и помимо бдительности стал применять ещё и хитрость: незаметно для посторонних глаз цеплял тросик с карабином от своего сидения к поясам женихов. И бывали, бывали случаи, когда приходилось за этот тросик вытягивать женихов из запасного гроба. Вот тут-то и зародилось сомнение у Степаныча в первый раз. Но жалоб на нехватку женихов не было, а с покойниками у нас всегда полная неразбериха — то их число больше, чем родилось в их годы рождения, то наоборот, как-то маловато в наличии с документами, а без оных во много раз больше. Для последних придумали категорию — бомжи.
Лучше всего, а значит, правдивее эта арифметика сходилась у милиции: у них процент такой-то попробовал бы не сойтись с процентом таким-то! Степаныч про эту арифметику знал, а потому не тужил и не горевал. Близилась полночь, и Степаныч, сладко позёвывая, подумывал уже об отдыхе, когда заверещал телефон в дежурке и стало ясно, что остаток ночи придётся потратить на дело. Сержанты со старшиной устало разместились в катафалке и в полной тишине тронулись по вызову в дорогу. Это оказалась окраина, где и расхорохорилась очередная жертва зелёного змия. Жертва оказалась давним знакомым Степаныча — когда-то не только вместе работали, но и учились в школе и влюблялись в одних и тех же девок. При виде его Степаныча пробрала нервная дрожь… Возникла какая-то странная уверенность, что его-то он уж точно недавно хоронил! Степаныч даже вспомнил, что удивился тогда такой встрече после долгих лет разлуки. Ещё поздоровался по привычке и лишь не получив ответа, сообразил, что приятель не зря так вольготно расположился в его катафалке.
— Ё-моё! Степаныч, — обрадовался клиент, — только ты — че-еловек! Вези! Но не перепутай, как всегда…
От этих слов Степанычу совсем уж тошно стало. К счастью, клиент, очутившийся не без героических усилий родной милиции внутри катафалка, тут же захрапел. Всю дорогу Степаныч поглядывал через зеркало на своего давнего знакомого и, морщась, пытался припомнить, были похороны или нет? Когда доехали, выяснилось, что у клиента непочатая литровая бутылка за пазухой. В пылу борьбы с ним этого сразу не заметили, так как он прижимал, сопротивляясь, руки к груди. Сейчас же он блаженно похрапывал, разведя руки в стороны, будто собираясь заняться утренней гимнастикой. И зелёный змий, как знал Степаныч по своему опыту, сделал это не зря. Приняв облик заманчиво оформленной этикетки на бутылке, он приятно отяжелил и развеселил взгляды служивых.
Бутылка осталась после подмигивания старшины в катафалке (содержимым карманов клиентов Степаныч, в отличие от милиции, не интересовался, чем заслуживал дополнительный авторитет в городе). Клиент в сопровождении служивых отправился на оформление, а Степаныч пошёл за причитавшимся ему бензином. Вернувшись, он обнаружил в машине запыхавшихся милиционеров. Вопросов никто не задавал, отъехали подальше от глаз и поближе к дому Степаныча, и уж там втроём, как говорят в обиходе, посидели.
Пришлось потом ещё не раз наведываться к знакомой бабёнке, промышлявшей самогоном и спиртом, — ведь не бывает так, чтобы на одной бутылке и заканчивались посиделки у русских мужиков. Разговоры были обычные, житейские, с размахом русских космогонических теорий и с соответствующей эрудицией, основанной на заборной письменности. Степаныч был за разливающего и не особо обиделся, когда вместо четырёх стаканов (к ним присоединился ещё и дежурный, отбывший свою вахту) стал разливать опять в три. Затем как-то сами собой появились карты, и на душе у всех стало совсем уж уютно. Играли, как обычно, на интерес, но по-малому. Была страсть у Степаныча, о которой все знали, — это карты. Впрочем, в нашем городе, как и в других городах, теперь после разгрома всяких там клубов, стадионов и дворцов культуры только карты и заменяют этот самый культурный досуг порядочным людям. Никому дела не было до того, что из гроба доносится богатырский храп одного из собутыльников.
Только тогда, когда (а играли в карты на крышке гроба) служивому приспичило на свежий воздух, и он стал мычать и колотиться изнутри, игроки притихли и, полупьяно переглядываясь, помогли бедолаге выбраться наружу. Сержант выглядел так странно, что у всех пропало желание позубоскалить. Вокруг головы служивого явственно светился нимб, лицо… Ну, лицо как лицо, синюшное, правда, а вот мундир… Он отливал послабее, чем нимб, синевато-радужным светом. Вокруг так и распространялась святость с перегаром.
— Ша, завязываешь пить, — хладнокровно выразил общее настроение старшина. — Тебе хватит! Степаныч, с нами как, всё в порядке?
— Вроде да, — неуверенно ответил хозяин катафалка, по-пьяному пристально оглядев каждого.
— И ты в порядке, а вот он… Говорил я сколько раз я ему: не пей конфискованное без друзей-товарищей, не пей, козлёночком станешь, да ещё начальству на нас норовил всё настучать… Теперь понял, что бывает с теми, кто против общества прёт, а? И ваще, мужики, давай по домам. А этого я сам провожу… — старшина приподнял сослуживца и, не оглядываясь, потащил его по нужному адресу.
На следующий день Степаныч, не выспавшийся, с больной головой, мельком путая реальные события и наваждения сна, попытался что-нибудь осмыслить. Но так и не смог и, махнув рукой на всю эту дурь, занялся обычным делом. Вечером, подъехав к вытрезвителю, Степаныч обнаружил, что его ждали, и не просто ждали. В дежурке было полно начальства, что само по себе было неслыханной редкостью.
— Проходи, проходи, Степаныч, — обратился к нему после приветствия начальник. — Так что у вас вчера произошло? Давай докладывай!
Степаныч огляделся и обнаружил свою вчерашнюю смену сидящей на лавке у стены. В центре восседал сержант, которого придерживали за руки сослуживцы. Степаныч ахнул: нимб был, это не приснилось, он даже как и светиться стал больше. Только он это рассмотрел, как сержант открыл было рот, но тут же с размаху старшина залепил говорящее отверстие своей ручищей.
— Вот-вот, правду-матку режет всем в глаза, а ведь неплохая служебная характеристика была у этого болвана, — осуждающе покачивая головой, объяснил происходящее начальник и добавил: — Ни меня, ни родную мать, ни чёрта — никого ни во что не ставит! Что пили, какую отраву? Только быстро!
