— Говорил, попадётся… Попалась, — буркнул Михалыч.

Лиса (а это была и вправду лиса) попалась в капкан и злобно, но беззвучно скалилась на людей. От неё из травы отбежал лисёнок, потом второй…

— Надо же, с выводком припёрлась… — почему-то шёпотом сказал Петрович.

— Натаскивает… — объяснил Михалыч.

Не сговариваясь, охотники подошли ближе и, пока Михалыч наступив сапогом на шею лисицы ждал, Петрович освободил лапу лесной красавицы и, осмотрев её, сообщил:

— Кость цела… Кожа только… Заживёт.

Михалыч что-то буркнул себе под нос и освободил лисицу. Та мгновенно вылетела из-под сапога охотника и уже на безопасном для себя расстоянии остановилась и обернулась в сторону людей. Невдалеке от неё застыли в нерешительности лисята. Взгляд тоскливый, отрешённый дикого зверя несколько смутил охотников. Михалыч снял палец со спускового крючка своего ружья и отвернулся. Петрович принялся рукой отряхивать со своего плаща воображаемую пыль. Лиса покрутила головой, встряхнулась и побежала в сторону леса. Рядом с ней, то забегая вперёд, то меняясь местами, бежали лисята. Если бы она захромала, то охотники, не дрогнув, выстрелили бы… Но она не хромала.

— Лиса какая-то… — смущённо прокашлялся Петрович.

— Да уж… Сюда больше не придёт… — подытожил неудачу Михалыч.

Они пошли напрямик через поле к чернеющей полоске леса. В лесу было попрохладней и сумрачней. Этот лес на многие вёрсты вдоль и поперёк давным-давно был изучен друзьями. Природа не то чтобы не любит банальных, высокопарных слов, она их не слушает. И леса, как часть её, давно превратились в наши хранилища несметных богатств и берегут нас от одичания среди машин и техники. Как могут, так и берегут…

Они зашли так далеко, что пространство между деревьями и кустами заволокло туманной завесой. Расстояния в лесу не измеряются прямой видимостью: вы можете не увидеть того, что находится на дистанции вытянутой руки, и в тоже время способны разглядеть испугавшую вас тень за сотни и сотни шагов. Это главная причина того, почему городские жители, потерявшие в городских лабиринтах свои природные инстинкты, так легко и просто могут заблудиться в трёх сосенках.

Наши друзья были лишены такой пагубной легкомысленности городских жителей. Им не только просеки, тропинки и буреломы были известны с детства, но и приметы и ориентиры, ускользающие от внимания обычных людей. Охотники вскарабкались на невысокий холм, поросший огромными елями, и спустились с его противоположной стороны по скользкой влажной тропинке. Послышались странные звуки…

Михалыч пропустил Петровича вперёд, а сам сделал несколько шагов вбок и вскинул ружьё к плечу. Петрович слегка присел с ружьём наперевес и выглянул из-за куста:

— Мама… — только и смог что вымолвить он. (Причём здесь, на охоте, мама?)

На него, порыв копытами землю, начинал разгон огромный кабан. Люди всегда не зря вспоминают маму в таких случаях, независимо от прожитых лет. Просто в утробе матери любому из нас комфортней, что ли, ну, безопасней точно. А что бы вы сказали, уважаемый читатель, когда на вас летит туша огромного зверя, разъярённого весенними гормонами? А у вас двустволка шестнадцатого калибра с дробью на птиц? Нет, конечно, мастерство конструкторов и рабочих, изготовивших это ружьё никто не собирается умалять… Но как-то, знаете, неуютно становится даже на самом прекрасном месте на земле…

Грохнул прямо над ухом Петровича выстрел, за ним второй… Кабан рухнул на землю и по инерции доскользил до самых ног Петровича. Охотник стоял, не шевелясь и не пытаясь опустить глаза вниз, чтобы разглядеть такого грозного хищника. Ему было просто всё равно, что происходит на грешной земле. Душой он уже молитвенно общался с небесами.

— Жакан… — хмыкнул Михалыч, отвлекая напарника от молитв. — Хорошо бьёт… Ещё три штуки в запасе…

Петрович вздрогнул от его слов и, наконец-то почувствовав себя снова на земле, скосил глаза вниз. Туша кабана была выше его колен. Тут Петрович ощутил вдобавок ко всему жажду. Пересохшими губами он выдавил из себя:

— Привал?

— Ну, да…

Охотники отошли от кабана и, присев на поваленное дерево, стали разгружать свои вещмешки. Бутылка легко и быстро без всяких тостов опустела. (Да чё там было?) Закусывали круто сваренными яйцами, молоденькими первыми парниковыми огурцами и зелёным луком с домашним хлебом. Дело было сделано. Надо было отдохнуть и набраться сил на обратную дорогу. Дошла очередь и до чекушки…

— А… больше нет? — выдохнув и сложив складной стаканчик, спросил Михалыч.

— Йех… нет… — взгрустнул в ответ Петрович.

— А Генка… на свадьбе…

— Да, хорошо ему. Давай собираться — нам ещё вон какую тушу тащить, а путь неблизкий, — засуетился Петрович, отвязывая от вещмешка маленький походный топорик, чтобы срубить подходящую берёзку и использовать её как жердь для транспортировки кабана.

— У меня литр дома… А он на свадьбе… — печально вздохнул Михалыч.

— Погоди… какой литр? — встрепенулся Петрович.

— Водка… — рассеянно ответил Михалыч, подходя к выбранной берёзе.

— Ну, и в чём дело? — радостно потёр руки Петрович. — Допрём эту зверюгу и там уже…

— Долг… — меланхолично спутал все карты Петровичу Михалыч.

— Какой ещё долг? — возмутился Петрович.

— Гене… Я тута попался… Двух глухарей… Не сезон ведь…

— Да плюнь ты на это, — вскипел Петрович.

— Книжка… — грустно ответил Михалыч.

— Какая ещё книжка, к чертям собачьим? — развел руками Петрович.

— Членская… Общества охотников…

— Ну и что?

— Моя… У него, — махнул рукой Михалыч. — Давай… Топор давай.

Вскоре кабан был привязан к жерди, и только тут Петрович вспомнил про свои годы. Михалыч был очень силен, да и Петрович не слабак, но увидев, как его сапоги погружаются в рыхлую почву, вспомнил про преимущества молодости. Спина согнулась, руки задрожали, и он еле слышно закряхтел. Хотя вес был нешутошный, Михалыч уверенно стоял на ногах. Он обернулся к Петровичу и кивнул в направлении села. Петрович, сжав зубы, согласно кивнул в ответ.

…Плечо уже ныло, натёртое жердью и грузом целого кабана. На душе была смесь из пережитых тревог и осадка после сообщения Михалыча. Пройдя достаточно быстро с целый километр (в это я, например, не очень верю), Михалыч каким-то междометием, к которому, впрочем, Петрович давно привык, объявил ещё один привал. Охотники бережно, заботясь скорее о целости своих костей, чем о кабане, сняли с плеч груз и плюхнулись наземь. Петрович достал носовой платок, заботливо всунутый ему в карман супругой, вытер пот и бесхитростно так сообщил:

— А он на свадьбе, гад! И горя ему нет, а ты тащи тут…

На что Михалыч задумчиво ответил:

— Литр… — и после некоторого раздумья добавил: — Целый.

Петрович хотел было продолжить рассуждения, но Михалыч угрюмо знаком предложил продолжить путь. Петрович махнул в сердцах рукой и впрягся снова в неподъёмную ношу.

Следующий привал оказался гораздо ближе по пути, чем первый. Петрович был совершенно уже мокрый от пота и обиды:

— Нет, ты прикинь, прикинь по времени-то, он уж точно лыка не вяжет. Он… Он «мама» наверняка сказать не может! А ты тут майся с этой зверюгой!

Михалыч совсем уж угрюмо и коротко отрезал:

— Долг!

На этот раз ноги Петровича под грузом танцевали танец ошибочно выбранного счастья. Они выгибались и заплетались и между собой, и с проклятой ботаникой, пытавшейся прорасти даже на тропе… Петрович не выдержал и далеко до следующей остановки вспомнил вслух:

— Михалыч, а я ему только по квитанциям плачу! Больно он шустрый, как я погляжу…

Михалыч, не отвечая, ускорил шаг, отчего положение Петровича стало ещё более безысходным и нелепым. Со стороны, может, это и было смешно, но Петровичу всё окончательно опротивело.

На очередном привале, еле придя в себя и отдышавшись, и с трудом ворочая языком, Петрович продолжил:

— Я вот на свадьбе буду скоро в Ивантеевке. Марийка врать не станет, Лёшка наш оттуда девку, да какую (Митька видел) выбрал! Ох, и нажрусь назло тебе и Генке!