— Э-э, вы о чём это там секретничаете? — шутливо возмутился Петрович. Баба Маня, не посмотрев на него, отмахнулась. Лёша, улыбаясь, попрощался с дедом и вместе с бабушкой вышел на улицу. Вернувшись, баба Маня присела возле мужа и мечтательно улыбнулась.

— Дед, а дед! Ты Сизикиных из Ивантеевки знаешь? Ну, у них ещё Пашка, что на автобусе работал, ну, который утонул-то года три назад? — спросила она, взглянув при этом почему-то на икону с семейной фотографией.

— Знаю вроде… — отозвался Петрович. — Они же сродственники какие-то Ивановым.

— Путаешь ты всё, — возмутилась баба Маня, — это другие Сизикины, однофамильцы. Да знаешь ты их…

Начался обычный в таких случаях неспешный стариковский разговор, в котором без тщательного разбирательства всех родственных и семейных связей нескольких деревень, а то и областей, нескольких поколений просто ничего не понять. Разговор этот хорош тем, что по этой, извлекаемой из памяти стариков, летописи можно судить о том, как на самом деле выглядит пресловутая память поколений. И что именно женщины с их дотошностью являются главными хранительницами бесчисленных, крайне запутанных сведений, столь необходимых для проявления в людях чувства вины и чувства принадлежности к своему народу. Хотя и баба Маня порой задумывалась и возвращалась к вящему удовольствию Петровича к исходной точке в своих воспоминаниях и начинала исправлять неправильно вдруг появившуюся чью-то линию родства.

Из этого привычного, но такого редкого состояния душевного равновесия и неосмысленного ими житейского счастья общения их вывел гул грузовика, сворачивающего с большой дороги на их улицу. Старики заторопились, засуетились, баба Маня с трудом вспомнила, куда подевала свой платок, а Петрович, критически осмотрев свой пиджак, принялся очищать его от пыли и ворсинок. Уже выйдя из дома, Петрович вспомнил:

— Погоди-ка, подруга, а чё это ты в карман Лёшке засунула?

— Что-что! Деньги, конечно. С девушкой всё-таки едет, не оборванец какой! А девчушка-то какая! Вот не думала, что у Сизикиных такой цветочек вырастет! А на Лёшку-то как смотрит! Да, дед, правнук не за горами! Кажется, к Новому году поспеет!

— Да хватит тебе наговаривать! Лёшка — парень ответственный, серьёзный, не прохиндей какой! — отозвался Петрович.

— Молодые ещё, какая уж там серьёзность, себя вспомни, чего только не обещал, как только не уговаривал меня, только чтоб… сподобиться! — восстановила справедливость баба Маня. Петрович, несмотря на давность этого укора, засмущался так, как будто это было совсем недавно.

В магазине кроме Светки был ещё участковый Сашка, не просто хороший знакомый, а, кажется, ещё и друг детства сына Петровича. Петрович, встречаясь с ним, всегда вспоминал два случая: как он его и заодно своего сына выпорол однажды за бандитский налет на кладовую, где хранились банки с вареньем, и как долго он однажды разнимал дерущихся друзей, которые не поделили соседскую девчонку, ставшую в итоге невесткой Петровича.

— Ну, долго ещё ждать? — развязно поинтересовалась у вошедших стариков Светка. Баба Маня молча положила на прилавок свёрток. Светка брезгливо взяла и, развернув, принялась пересчитывать.

— Да сосчитанные, Лёшка не обманет, — возмутился Петрович, поворачиваясь к выходу.

— А ну, подожди-ка, — внезапно вмешался в происходящее Сашка, — давай сюда деньги!

— Ты чего? Не много ли на себя берёшь? — недоумённо спросила у него Светка.

— В самый раз, — ответил Сашка, отбирая деньги. — А ты, Петрович, так никогда деньги не бросай, особенно таким вот… — кивнул он в сторону Светки. — Потом же ничего не докажешь, сколько давал и почему не хватает.

— Что-о?! Что ты тут из себя гнёшь? — взорвалась Светка. — Очумел, или погоны задницу жмут?

— Деньги я, Петрович, принимаю под расписку, — не отвечая ей и написав что-то на листке, вырванном из блокнота, внушительно объяснял Сашка. — Показания соседей, свидетелей, как этот мерзавец (кивок в сторону Светки) хорохорился, у меня уже есть. А сейчас ты или баба Маня — ко мне, и заявление, пожалуйста, а завтра в район и в поликлинику, и в суд со мной вместе, понятно? Там и с гаишниками разберёмся, больно чудно они всё состряпали!

— Ну-ну, полегче, у нас и акт, и всё такое, а после драки кулаками не машут! — отозвалась растерянно Светка.

— Машут, да ещё как машут, законы уважать надо! А их применяют как раз после, а не до драки! Года три я Кольке обещаю: кое-что и по его делишкам на рынке всплывёт, я позабочусь, долго терпел эту вонь бизнесменскую, пришло время. Надо только начать, а там посмотрим, как эта крутизна штаны пачкать будет! Да и ребятам из ГАИ не поздоровится! Так что сидеть пришла пора твоему Кольке — значит, сядет! Я в районе уже кое-что проверил и с твоим сыном поговорил, — уже обращаясь к Петровичу, расставил все точки над «и» Сашка.

— Да ну их, выкрутятся всё равно, — недоверчиво, но с какой-то еле уловимой надеждой произнёс Петрович.

— Не выкрутятся. А нет — запомни, Светка: испорчу вам столько крови, что вы заживо у меня сгниёте…

На улице Петрович даже сам заметил, как у него выпрямились плечи и окончательно улучшилось настроение. За углом магазина по доносившемуся оживлённому разговору Петрович угадал своих дружков. Он вопросительно посмотрел на жену, та знаком ему разрешила, а сама направилась с участковым, как-то хитро улыбнувшемся вслед Петровичу. До Петровича успели донестись слова его половины, объяснявшей Сашке, что лучше она сама напишет заявление, а то дед (то есть, он) что-нибудь да обязательно напутает, вгорячах ведь всего и не разберёшь, что и как было на самом деле, а она со стороны всё-таки видела…

За углом магазина и вправду галдели его друзья: Митька-землемер, Гришка, мужик очень даже серьёзный, и Васька — сосед, с которым у Петровича частенько были не то чтобы ссоры, а так себе, житейские передряги.

— Петрович, здорово! Ну как тебе Сашка? — как обычно затараторил Митька. — Я ж с самого начала знал, что тут дело нечисто, он с твоим внуком у остановки ещё болтал. Слышь, а что это за красавица с Лёшкой была, а? Ну, девка, приятно глазу, как говорится.

Тут его прервал Васька:

— Ну, мужики, на посошок, и я пошёл, делов много. А ты, Петрович, не тушуйся, Сашке я всё расписал, как дело было, да и другие тоже. Ты хоть и ершистый, но справедливый мужик, не то что эта слизь джентльменская.

Когда у Васьки не хватало родных словосочетаний, не произносимых вслух даже закоренелыми матюгальщиками, он применял маловразумительное для русских людей, но такое доброе, ядреное слово «джентльмен», которым увенчивал обычно самое виртуозное своё ругательство. Васька как-то по-особенному дружелюбно подал ещё раз руку Петровичу и, глотнув одним вздохом содержимое, заторопился. И, как скоро стало ясно, не зря: от почты, заглядывая во все проулки и закоулки по пути, спешила Васькина жена — баба сварливая и не очень понимающая условия, необходимые для укрепления мужской дружбы. Васька опрометью потащил свои ноги, как выражался Митька, напрямик, через располагавшееся недалеко от магазина школьное футбольное поле.

Его супруга, приблизившись со скоростью потерявшей голову и прочие премудрые части межконтинентальной ракеты в поисках мишени, подозрительно оглядела троицу. Мужики с истинно российской невинностью безмолвно, но очень правдоподобно изобразили свою непричастность к семейным обстоятельствам, а заодно и к законам механики небесной сферы и к философии Васькиной жизни. Всё высокой материей не проймёшь, а потому посмотрев ещё раз на мужиков ничего хорошего не предвещавшим взглядом, Васькина супруга понеслась дальше к цели. Мужики горестно вздохнули и покачали головами, заранее горько сожалея о судьбе этой самой мишени, да и разлили ещё по стопочке. Гриша, поглядев на пустую уже бутылку в руке, бросил её в ближайший куст и кратко, как подобает мужикам-вдовцам, сообщил:

— Охота… Зайцы обнаглели…

Митька привычно раскрасил чёрно-белые штрихи Гришкиной речи цветастым кружевом своих домыслов и объяснений: