Баба Маня тихо вошла, растерянно пожала плечами и присела у входа на стул.
— Вроде как помогут чем смогут, но с гаишниками связываться… — махнула она ладонью в сторону двери и добавила: — Светку видела, сейчас Колька придёт. Вся такая намазанная, чистая стерва!..
Чай из высушенных трав и плодов шиповника пили молча, бережно ухаживая друг за другом. Словно угадав, что все помыслы хозяев только о нём, в дверях властно без стука возник Колька. Долгого разговора не было. Петрович не глядел даже в сторону гостя, и разговаривала его жена. Колька сообщил, что за машину он ещё не выплатил все деньги и потому лишь его неслыханная доброта да чувство почти родственное к односельчанам, которыми к его сожалению являются и баба Маня, и Петрович, не позволяет ему давить на полную катушку.
Старики дали ему понять, что его раздумья вслух им не очень-то по нраву, и не лучше ли поближе к делу и с глаз долой. Вот тут-то и возникла заминка, так как и Петрович, и тем более его супруга туго, по мнению Кольки, соображают, и что такое баксы (хозяева долго вслух, путая всё на свете, пытались отгадать, что это такое), и какие цены на запчасти к иномаркам… Можно, конечно, было бы заставить их взять машину себе, а ему отдать денег на новую, но он не живодёр! Потому и цифра в тысячу этих самых треклятых баксов не кажется ему огромной, ведь машина нужна ему для работы, позарез причём нужна. Старики пообещали и выпроводили безо всякого якова ненавистного гостя.
Потом сидели старики и решили только, что придётся хоть так, хоть этак, но побеспокоить сына, живущего в городе. Всё равно ведь сообщать надо, хотя откуда он-то сможет достать такие деньги, но баксы-то всяко он знает, и обмануть его трудно будет этим выжигам. А надо будет, жаль, конечно, но деваться некуда, можно будет дом продать, а там… Сын всё-таки неплохой, слава тебе, господи! Приютит, привыкать только тяжело будет. Да зарплата какая у инженера, но, может, на что и пенсии их сгодятся, в тягость не будут. На том по-стариковски и порешили.
Баба Маня пошла позвонить и разведать что на почту, а Петрович следом направился завести машину, да отогнать её в гараж. Он хотел было подвезти жену, но ему надо было в другую сторону, да и сама баба Маня и близко подходить к машине не захотела. Петрович еле доехал, всё плыло, да и руки дрожали от пережитого волнения. В гаражах почти никого не было. Петрович перекинулся несколькими словами со старым знакомым сторожем, одноруким ровесником, чуть ли не по прихоти своего начальника цеха потерявшим руку, но не потерявшего оптимизма русского весельчака, чем и был интересен окружающим. Однако даже он не нашёл ничего весёлого в ночном происшествии. И Петрович, сдав ему ключи от своего бокса, пошёл по пыльной дороге непривычно сгорбленный и подавленный.
Разные мысли, приходившие ему в голову, в конечном итоге выворачивались наизнанку и оказывались сопричастными, смешавшимися с ночным событием. И никак не удавалось отвлечься и забыть хоть на минуту, и никак не удавалось понять логику гаишников, так лихо повернувших всё дело в пользу этого мерзавца. Но по наитию русского человека он понимал, что с властью спорить на Руси бесполезно — её или просто сменяют силой, либо в бессилии напяливают на свою жизнь как дармовой саван и влачат под ним странные мощи несбывшихся надежд и мечтаний.
Дома он снова сел у окна, выходящего в сад, и, нацепив очки на нос, стал коротать время в ожидании жены разглядыванием жизни в саду. Ждать пришлось долго, но Петрович на этот раз не возмущался и не ворчал по поводу этого возмутительного обстоятельства, что обычно делал раньше. Ну, встретила кого-нибудь… Подумаешь, делов-то… Хотя его всегда искренне возмущала привычка женщин и их способность при встрече с кем из знакомых болтать о чём угодно и по нескольку раз об одном и том же, не заботясь о свежести темы разговора.
Баба Маня с расстроенным видом прошла на кухню и, погромыхав кастрюлями, сообщила, что вчерашний борщ уже прокис и надо что-то быстро приготовить. И вообще придётся ему потерпеть. Петрович сам пришёл в кухню и стал помогать ей, что он так редко делал не только в эти весенние дни.
Как обычно, негромко, так, что Петровичу иногда приходилось напрягать слух, баба Маня рассказала о телефонном разговоре, примешивая к нему мнения повстречавшихся с нею знакомых людей об этой беде. Сын, как они и предполагали, поможет, и оставалось только ждать внука Лёшку с деньгами, а потом они как-нибудь помогут выплатить долг, главное, что продавать дом ни к чему. Да, оставалось самое тяжкое и ненавистное в таких случаях — ждать.
Однако ждать пришлось недолго. Чувствуя себя виноватыми, старики не решались лишний раз звонить в город и беспокоить сына, хотя было невыносимо заходить за покупками в магазин и встречаться там со Светкой. Вначале они вообще не хотели туда заходить, собираясь прожить до приезда Лёшки и без хлеба — потребности у супругов были скромные, и вполне можно было обойтись без этих громогласных упрёков и напоминании о деньгах и сроках. Но потом, как-то посидев и обдумав всё, старики всё же решили ходить — стыдно на старости лет прятаться, да и незачем.
Ждать, однако, пришлось недолго, хоть время и растянулось во всю звенящую муку ожидания. Всего-то прошли ночь, день и ночь после разговора с сыном. Наступило однажды утро, и старики, хоть и вглядывались попеременно на дорогу, ведущую от автобусной остановки к их дому, но как-то проглядели высокую ладную фигуру своего внука, возникшую внезапно перед калиткой.
Первой с вечной радостью и любовью к внуку, свойственной всем бабушкам на свете, навстречу ему выбежала баба Маня. Петрович серьёзно, как подобает дедам, степенно поздоровался, оглядывая и любуясь внуком с еле скрываемым чувством гордости. Лёшка, как обычно, смущённо обняв ещё раз бабушку, стал расспрашивать подробности случившегося. По вопросам, которые он задавал, стало ясно, что он не знает всего и хотел бы разобраться.
Петрович взглянул на жену, и этого стало вполне достаточно, чтобы старики приняли решение не вмешивать внука в это событие. Поэтому разговор был очень странным: Лёшка расспрашивал, а старики уклончиво, со ссылкой на то, что его отец всё знает и что не всё ещё им самим ясно, безмятежно переводили разговор на самого внука, расспрашивая о его жизни, о планах, о работе. Лёша понял, что старики почему-то не хотят его помощи, но пообещал вместе с отцом приехать ещё раз через пару дней. Он явно чувствовал себя по-особенному неловко. Причину первой поняла баба Маня — только ей известными способами она дала знать мужу о девушке, прогуливавшейся по улице: она явно была нездешней…
Лёша передал им свёрток с деньгами, рассудительно объяснив, что это и есть тысяча баксов, что беспокоиться деду с бабушкой нечего, он с родителями сумеет отдать этот долг. Главное, чтобы все были живы и здоровы. Петрович понимающе отнёсся к словам внука о том, что он немного торопится и что пока нечего говорить отцу про то, что он не остался хотя бы на день здесь, не надо. Он сам потом всё объяснит. Тут баба Маня с невинным видом заинтересовалась красавицей, в который раз проходившей мимо их дома. Лёша, внимательно посмотрев на своих стариков, рассмеялся:
— Ну, ничего от вас не скроешь! Понимаете, ну, дело такое, к её родителям надо, потом всё расскажу на обратном пути. Надоела свобода, вот и решили мы с нею…
— Да ладно-ладно, ваше дело, только надо бы и о семье её узнать! — встревожено проговорила баба Маня. Петрович недовольно покачал головой, как бы говоря ей: «Оставь ты его ради бога в покое, не видишь, что ли, ему сейчас не до нас…».
За окном, несмотря на столь раннее время, кто-то, радостно взвизгнув, шумно плюхнулся в пруд. Лёша задержался на минуту, улыбнувшись, кивнул головой в сторону пруда:
— Традиция… Не изжили… Только чего это с утра пораньше?
Петрович махнул рукой:
— Э-э, получку никак до дому неделю донести не могут, но, кажется, уже выдохлись, реже полоскаться стали.
Всего этого времени хватило, чтобы баба Маня, засуетившись по комнате, незаметно, как ей казалось, подошла к внуку и, сунув ему что-то в карман, зашептала о чём-то ему на ухо.
