Потому, молясь, баба Маня молилась как бы на себя с супругом. Но это её ничуть не смущало — в такие минуты она общалась, как она в это верила, только с Богородицей, которая хорошо понимает старых русских женщин и не обидится на какую-нибудь оплошность или что заветное в человеческой памяти и не стирающуюся в них до самой смерти. Уж ей ли не ведать и не понять те беды и страдания, которые обычно сразу после молодости обрушиваются даже на благополучно живущих русских женщин.
— Петрович, — негромко вдруг оборвала раздумья мужа баба Маня, — вчера получка была в мастерских. Народу в пруду побывало и не сосчитать. Сходил бы за должком — леснику ведь за дрова надо, да и брёвна не помешали бы. Вон сарай грозишься лет десять как перебрать — сгнил ведь совсем… А то уголь он и есть уголь — печка от него растрескивается и разваливается. Там вот до твоего приезда кто-то полоскался. Кажись, Попов старший был. Он же одну только песню и знает — «По диким степям Забайкалья…».
Петрович отмахнулся от неё, и баба Маня без слов поняла: должка и на дрова, и на брёвна вряд ли хватит. Что нужно подождать немного, а там что-нибудь придумается. Да и весна на дворе, а не осень, чтобы так суетиться. Автор ничего не выдумывает за Петровича — так они на самом деле общались всегда между собой. И по жестам, и даже просто не видя друг друга, угадывали мысли, настроение и пожелания другого и так же могли их без лишних слов сообщать по мере надобности другому. Вы знаете, чем похожа любовь на дружбу, а чем отличаются? Любовь и дружба — это, прежде всего, бескорыстие! Это их и объединяет. А всё остальное может только разъединять…
Только Петрович опрокинул вторую стопку, как за окном послышался грохот удара. Так кувалда бьёт по пустому железному коробу. Баба Маня выглянула в окно и оторопела:
— Петрович, в нашу машину…
Петрович вышел из дома босиком, потом он вернулся к крыльцу и, кряхтя от натуги, натянул на ноги резиновые галоши. Баба Маня всё это время стояла как вкопанная, перебирая руками занавеску и пытаясь что-то разглядеть в пыли, оседавшей после такого столкновения с их машиной. В стоящем человеке у легковушки Петрович узнал Кольку Матвеева, чуть поодаль от него в шатающейся фигуре была угадана и Колькина подруга — Светка Мизулина. Колька, быстрее других пришедший в себя, подошёл к Петровичу и неожиданным резким ударом свалил его с ног.
— Правильно, поддай ему ещё, поддай! — посоветовала откуда-то из темноты Светка. Колька уже ногами шустро замолотил по старику, не забывая при этом сообщать в подробностях, что будет дальше. Выбежала баба Маня и с невероятной силой для своего возраста отвесила такую оплеуху, что Колька, потеряв равновесие, отлетел прямо в пышную грудь своей женщины и бычьей тяжестью своего веса снёс её на проезжую часть улицы.
— Так вы ещё драться? — ошалело с вмиг покрасневшей щекой и толстой шеей удивился Колька. — Убью!
Баба Маня хладнокровно откуда-то из-за изгороди выхватила вилы. Петрович уже стоял на ногах и, приняв вилы, с немой яростью, с тем правом, что даёт русскому человеку последняя обида в жизни, переполнившая великую чашу терпения, выданного каждому из нас с рождения, пошёл напролом на парочку. Колька, ошалев от ужаса, прикрылся своей женщиной. Из-под его ног предательски зажурчал ручеек.
Неизвестно, чем бы закончилось дело, но пролетавшая по трассе машина с мигалками на крыше вдруг резко затормозила и дала обратный ход.
— Ну-ну, дед! — предостерегающе произнёс, выходя из патрульной машины, гаишник. — Так, ну что же, разбираться так разбираться! Вилы-то брось… — добавил он и узнаваемым каждым водителем жестом потребовал документы у Кольки и Петровича.
— Документы, документы на машину… — уже нетерпеливо вслух повторил инспектор.
Баба Маня поспешила в дом, и пока второй гаишник демонстративно доставал рулетку и какие-то приспособления из своей машины, принесла свёрток, всегда хранившийся в комоде. Тут только Петрович сообразил, что он опять ездил без документов, но было не до запоздалого удивления. Старший патруля отвел Кольку в сторону и о чём-то стал расспрашивать. Петрович потянулся было за ними, но напарник, сутуловатый и худощавый инспектор, приняв из рук бабы Мани свёрток, знаком подозвал его к себе. А там, куда порывался Петрович, шёл, по его выражению, охмурёж гаишника. Не осталась в стороне и Светка, чей хрипловатый прокуренный голос без всякой логики обвинял стариков на всю улицу во всех смертных грехах, подстерегающих путающихся под ногами порядочных людей.
О чём же именно беседовали Колька и гаишник, Петрович так и не смог угадать. Гаишник сосредоточенно кивал изредка головой и оглядывался на Петровича. Выражение его лица становилось всё более государственным — вопрошающе-угрожающим. У Петровича стало ныть всё побитое тело, и где-то в глубине его появился незнакомый прерывистый холодок.
Баба Маня своим платком обтёрла его лицо от крови и пыли и напряжённо всматривалась в его глаза. Петрович рукой отодвигал её за плечо, пытаясь разобраться в том, что происходило, и понять, почему его-то никто не хочет выслушать. Наконец троица умолкла и, что-то решив, направилась к нему. Напарник вопросительно взглянул на подходивших участников происшествия и, всё ещё держа документы Петровича в руках, из поставленной у своих ног сумки достал трубочку. Действия гаишников были слаженными и добра нарушителям не сулящими. По каким-то только им понятным знакам и взглядам, еле уловимым намекам инспектора, уже не разделяя обязанностей, приступили к составлению протокола. Оба, как хорошие актёры, изобразили удивление, по очереди посмотрев при свете фар на трубочку. Светка, одобрительно взглянув на старшего, деловито-возбуждённо вновь разорвала восстановившуюся тишину:
— Да пьян же он, скотина! А я что говорила? И будет врать, что за рулём не был!
Петрович начал объяснять, что он только что принял стопку, но за рулём же не был и вообще, почему только его проверяют на алкоголь? Поведение Светки и Кольки тоже ещё проверить надо… на трубочке. Однако его никто не слушал, кроме супруги. Старшой уже деловито что-то писал и досадливо отмахивался от всех. Поднялся снова обычный в таких случаях шум, в котором каждый, не слушая никого и хватаясь за детали одежды своих собеседников, доказывает свою правоту. Гаишники вместе с участниками спора стали совершать ритуальный танец, целью которого было желание, двигаясь по кругу, найти неизвестное спокойное место для себя и для предложенной ими видимости законности.
Петрович ещё какое-то время участвовал в этом, но потом понял, что не в силах изменить происходящее в свою пользу. Было слишком очевидно враньё Светки и Кольки и то преувеличенное внимание, которое уделялось им со стороны озабоченных поисками справедливости гаишников. Баба Маня с изумлением человека, никогда не сталкивавшегося с людьми при исполнении ими своих официальных обязанностей, не выдержала и назвала происходящее комедией, чем усугубила раздражение, перешедшее в непогрешимое великодушие гаишников. Петрович как во сне подписал какие-то бумажки вместе с Колькой и как-то незаметно под наблюдением сердобольных соседей, собравшихся на шум, всё и закончилось.
Ночь прошла не то чтобы в тревоге, но в каком-то судорожном, неоднократном переживании случившегося. Утром Епишево (провинция — она и на полюсе провинция) во всех подробностях было осведомлено о событии: кто жалел, а кто и не очень, но равнодушных не было. В дом к Петровичу под разными предлогами заглядывали знакомые и как бы невзначай выведывали подробности, пытаясь отделить чужие выдумки, чтобы освободить место для своих предположений и фантазий. Им это обыкновенно удавалось, а Петровичу уже порядком осточертело в незнаемо какой раз и для чего рассказывать одно и то же.
Ожидание, ожидание чего-то неизбежного и не сулящего ничего доброго пропитало воздух и само движение вокруг дома Петровича. Петрович как-то через силу, чего раньше никогда не бывало с ним, поработал немного в саду и еле дождался прихода жены. Она сама решила сходить домой к механику, в чьём подчинении находился Петрович со своей машиной, и попросить совета, как это делается по-житейски, совета и помощи. Нет, она не то чтобы верховодила в таких делах, просто посмотрев на мужа, вздохнула да и пошла. Петрович не возмутился, так как он и сам ощущал в себе не только растерянность, но и странные приступы слабости: перед глазами иногда всё плыло, сердце сжималось и внезапно освобождалось от боли высокой звенящей нотой. Втихомолку он уже несколько раз глотал таблетки, подсунутые ему догадливой супругой.
