Проехавшая мимо машина загадочной, не известной Петровичу марки заставила всех посторониться. Мужики неприязненно посмотрели вслед новым хозяевам жизни. Петровича вдруг осенило: «Да это ж Колька Матвеев! Что отец его был всю жизнь выжигой, что сынуля… Чёрт этот. Яблоко от яблони, как говорится, недалеко падает. Точно его харя была в машине!». Ему не пришлось долго объяснять собеседникам, кто такие Матвеевы. Их и так все ненавидели с незапамятных времён. Кажется, с царских. Что же касается читателей, то многие из вас знают таких умеющих жить людей, что всё умение заключается в том, что они готовы всегда и везде пойти на что угодно ради выгоды. Такие, по мнению бабы Мани, и с богом, и с чёртом договорятся, а надо будет, так и обоих продадут, если такая оказия случиться, да ещё их же самих в продажности обвинят.
И автор, не подумайте, что сплетник какой деревенский, совсем нет. Я бы и сотой доли не сумел рассказать того, что знаю о Епишеве и его обитателях, да и не хотел бы сиднем сидеть со стариками и старухами на завалинке и судачить обо всём, что кстати и некстати. Просто если начал притчу про Петровича, так надо, чтобы обстоятельно, как говорится, всё было и понятно. А Колька — он не зря не только в жизни, но и в моём рассказе проехался на этой самой машине. Он был человеком… Странно. Даже Петрович, всю жизнь воевавший с епишевской ребятней, и тот иногда удивлялся практичности и увёртливости Кольки Матвеева. Потом, когда Колька Матвеев отслужил в армии и здоровенным бугаем вернулся домой, Петрович обнаружил в себе непонятную в таких случаях холодность к нему и полное безразличие к самому факту. Хотя других мальчишек он и провожал со всем селом, и по соседской привычке встречал бывших супостатов из армии.
Супостаты как-то быстро женились, обзаводились детишками и садами, строили себе новые дома. А здесь, в этом вопросе, Петрович был незаменимым знатоком — черенки тех самых плодовых деревьев, с которых он ссаживал супостатов-воришек, надо было со знанием дела пересадить во дворы прежних сорванцов. Вот так Петрович приобретал союзников среди бывших супостатов. Но у бывших супостатов появлялись новые банды фруктовых разбойников. И что? Объедались зелёными, совсем-совсем зелёными фруктами назло медицыне! (Именно так — медицыне.) А дальше даже скорую помощь неоднократно вызывать приходилось. В таких случаях Петрович с бабой Маней даже свои рецепты потерпевшим раскрывали. Лечили с согласия родителей. Но обиды Петровича и даже его слёзы по поводу обломанных веток приводили в бешенство родителей-супостатов в отношении к своим чадам-супостатам. В ход шли подручные средства: руки, валенки, пощёчины, подзатыльники и угрозы вселенского масштаба.
А вот с Колькой Матвеевым было всё не так. Не женился он, хотя девку им порченую привёз из армии. Потом куда-то увёз её и где-то в большом каком-то городе оставил с ребёнком. Из-за чего между ним и всем селом разорвались все человеческие отношения. Колька, впрочем, не сильно мучился по этому поводу.
Колька хоть и пристроился где-то на районом рынке непонятно кем, но жил постоянно, где очень скоро нашёл уют и урон своей репутации (если таковая у него и была), у трижды разведёнки, известной не только в Епишеве, но и во всей области, — Светки Мизулиной. (Та ещё… прости господи).
Мимо Петровича прошла странная для русской провинции парочка: жутко смуглый в возрасте мужчина с иссиня-чёрными волосами и пухлая девушка с копной светло-русых волос. Синяя юбчонка на ней изображалась как элемент одежды. При ходьбе из-под неё выглядывали белыми краешками трусики.
— Тьфу, ты… — сплюнул Петрович. — Ну что за одежда? Шла бы сразу голой…
— Отстаёшь от жизни, Петрович, — улыбнулся один из собеседников. — Ты хоть телевизор-то смотришь?
— А на кой чёрт он мне? — пожал плечами Петрович. В комнате стоит, да шуму от него, и сплошная брехня, политика да жуть всякая…
— Вот видишь… — улыбнулись собеседники. — Завтра, может, война случится, а ты будешь всё в своём саду ковыряться…
— А кто это? Иностранец? — обернулся в сторону уходящей парочки Петрович.
— Да нет, это гроза русских девок — вечный пациент венеролога. То ли цыган, то ли азиат — кто их разберёт, чёрных? Мыться им — скучно и неэкономно. А то ещё девки русские их разлюбят и не дадут… — скривился собеседник.
— Ну, зря ты на людей… — махнул рукой Петрович.
— Ну почему же зря? — слегка обиделся собеседник. — Я напротив бани живу, сейчас на пенсии — времени много. Дома — скучно, но вот именно этого кадра ни разу в бане не видел. Может, брезгует нашей баней?
— А может, он в ванной моется? — буркнул Петрович, пытаясь сменить тему.
— Да ты чё? — вступил в разговор молчавший до этого другой собеседник. — Я же эту Дашку с детства знаю, какая ванная? У неё дом с удобствами во дворе…
На другой стороне улицы, шатаясь, появились местные бродяги. Петрович при виде их вспомнил, что собрал для таких бродяг узелок ношеной, но крепкой ещё одежды. И обувь, пусть тоже поношенную, но приличную, не рваную. Он забрался под грузовик, где в пространстве между бензобаком и коленвалом был втиснут небольшой, туго свёрнутый пакет. Потом он знаками, чтобы не привлекать к себе внимание, подозвал горемык. Эти люди, опустившиеся на дно и пытающиеся каким-то невообразимым ухарством скрыть растерянность и невольную покорность сложившимся обстоятельствам, без слов и лишних жестов забрали пакет. Петровича они знали. И сам Петрович знал многих из них. Были они когда-то обычными нормальными людьми. Таких Петрович хоть и не уважал по-прежнему, но как-то по-человечески их жалел. Просил неведомо кого об облегчении участи этих горемык. Он был лишён в силу своего жизненного опыта того осуждающего взгляда, что так свойственен людям недалёким и жестоким.
На рынке Степан с Петровичем, обойдя уже все почти прилавки в поисках чего необходимого для дома и кухни, стали свидетелями обычной ныне сцены: общий их знакомый Колька Матвеев на полусогнутых ногах, как-то сразу потеряв привычную спесь, подбежал к какой-то сверкающей краской дивной машине и подобострастно стал слушать чей-то ленивый гортанный голос, доносившийся изнутри машины. Петрович с любопытством вглядывался в происходящее, пока Степан, не дёрнув его за рукав, не отвёл в сторону ближайшего прилавка.
— Хозяева это его и пялиться нечего — ну их, чернозадых! — не глядя в сторону машины, объяснил Степан. — От своих бандюганов продыху нет, так ещё эти братцы-народцы… Пошли, всё уже вроде купили, а то тебе ещё ехать. А может, ко мне? У меня не как у брата… Семья, а не варьете! — добавил скороговоркой Степан. И решительно взяв под локоть старика, потащил его к выходу.
— Только мне ни-ни, я за рулём! — согласился Петрович, оглянувшись ещё раз на занятную сценку.
Домой Петрович приехал поздно и, в очередной раз помянув крепким словцом дорожников, впритык с углом участка, расширившим дорогу, свернул резко, но аккуратно и тютелька в тютельку пристроил машину у своего забора. Выйдя из машины, он удовлетворенно крякнул, довольный самим собой, оглядел её и дорогу и, убедившись, что никому не мешает, достал свёртки из кабины и, захлопнув дверцу, направился к дому. В кухне Петрович сложил всё на стол, поколебавшись немного, достал из кармана бутылку.
— Всё растратил, ты вроде как и за халтуру получить должон был? — поинтересовалась вошедшая супруга.
Петрович кивнул и выложил деньги на скатерть.
— Давай поужинать…
И пока баба Маня хлопотала, Петрович рассказал все новости за день. Баба Маня почти не слушала и отвечала, если нужно было, невпопад. Петрович, привыкший и к этому, в который раз неодобрительно разглядывал развешанные повсюду иконки и высушенные венички каких-то растений. Их он беззлобно называл сорняками. Особенно он не любил бессмертники и колючки перекати-поле от сглаза. Впрочем, он давно уже примирился с внезапно появившейся причудой жены, справедливо полагая, что не ему судить об этом. Его подковыристая терпимость не раздражала бабу Маню. Забавляли ещё Петровича запрятанные грамоты, значки и медали и его, и её за икону Божьей Матери. На окладе этой же иконы она умудрилась святотатственно, но очень простодушно прикрепить большую фотографию времён далёкой теперь молодости. На ней молодые ещё супруги Петрович и баба Маня смотрели, точнее, вглядывались из толщи времён на всё происходящее с ними и на самих себя, стареющих год от года. Фотография уголком своим почти закрывала и без того трудно различимые руки Богородицы, не заслоняя, правда, лицо младенца Иисуса.
