Петрович не был особо жадным на спелые фрукты, но терпеть не мог больные детские животики от зелёных плодов. Ругался почём зря и вместе с бабой Маней потом носил отвары и таблетки заболевшей шпане. Это подкупало даже самых воинственных малолетних варваров с горячими головами и поротыми задницами — их родители, вспоминая свое детство, не обижаясь на него, вдруг стали обнаруживать рядом с ним и теодолит Митьки. Им стало казаться, что Митька тоже прощал им и открученные винтики и гайки с приборов, и украденные линзы. И так же, как сейчас их дети наблюдали когда-то взаимную ненависть теодолита и известного на всё село драчливого козла Пашки. Это безграмотное, но любознательное животное так и норовило опрокинуть трезвого Митьку с его инструментами, но зато безоговорочно мирилось с ними тогда, когда Митрий Иваныч, по местной традиции выкупавшись в пруду, изволил сонно сушиться где-нибудь на солнышке. Тогда Пашка, пощипывая травку, караулил пробуждение ответственного лица и с пробуждением всё начиналось заново на потеху загорелым рожицам маленьких бесенят. В общем, это был, в отличие от других районов, где землемеры сидят в кабинетах и землю мерят по бумажкам, районом Митьки — землемера со столицей в селе Епишево.

Но даже он оказался бессилен перед дорогой, и она безжалостно оголила участок Петровича, соединив выхлопы натужно ревущих моторов с волшебным ароматом земного рая в его саду.

Жизнь в провинции равнодушна к чудесам… Зато она умножает мысли на время неторопливой скуки бытия, практичность которого хранит в неприкосновенности легенды и были, шутки, обряды старины во все времена года в их неповторимой прелести искренней задушевной привычности.

Поневоле в таких местах станешь поэтом или философом, что, впрочем, для тех песен, что поются на Руси, и для тех, кто их поёт, одно и то же.

Митька видел, как к Петровичу вошёл Витька, но от греха подальше, то есть, бабы Мани, свернул в проулок и, почесав то, что он скромно называл репой, решительно направился к дому, где вчера (это он точно знал) варили самогон. Если бы он знал, как повернётся жизнь и каким именно местом, то наверняка бы проклял себя за свою робость перед суровой бабой Маней. Что, впрочем, он и делает с тех пор, но только тогда, когда выпьет.

Витька без стука вошёл в дом и кашлянул в руку. Из-за занавески, отделявшей кухню от прихожей, выглянула баба Маня.

— Петрович дома? — хрипло спросил гость.

— Да в саду, наверное… Весна ведь, чем на работе бездельничать, лучше пусть в саду потрудится. А то в гараже от безделья опять накушаются! — ворчливо выговорилась баба Маня, внимательно разглядывая гостя.

Витька, уже не слушая, повернулся и только взялся за ручку двери, как она, будто встречая его, неожиданно и резко открылась. В дверях стоял вспотевший Петрович и держал в руках какой-то черенок:

— А-а, Витя? Во, возьми на посадку! А то жалко выбрасывать — такой сорт, а сажать больше негде, — рассудительно и как-то непонятно за что извиняясь, сказал Петрович. — Такие абрикосы будут!

— Да мне сейчас, Петрович, не до посадок. Я к тебе по делу-то… — вздохнув, ответил Витька.

Баба Маня открыла дверь в светёлку, где негромко звучало радио.

— Вот-вот, выключи тарахтелку, — попросил Петрович, — с человеком поговорить нужно.

Баба Маня подошла к устройству, предшествовавшему открытию самого радио, из которого доносилась песня с мелодией, стократно опробованной на других, предшествовавших песнях, и готовая ещё не раз повториться как новая, но уже с новыми авторами-композиторами, и щёлкнула выключателем.

Петрович посмотрел на свою супругу и деликатно, многозначительно кашлянул.

Баба Маня молча прикрыла за собой дверь. Петрович, вытирая руки об тряпку, вопросительно посмотрел на гостя.

— Петрович, развожусь, понимаешь? Житья всё равно больше не будет, да и не надо… Помоги в город её барахло свезти… — негромко, оглядываясь на прикрытую дверь светёлки, сказал Витя.

— Эхма! Чё чудите-то? Не пойму. Да ладно — ваше дело. Хорошо ещё детишек не успели завести… — так же негромко ответил ему Петрович и добавил: — Кузов у меня не очень-то вместительный, а барахла, верно, хватает у вас… Дождика бы сейчас. С самой зимы сухота — все завязи засохнут…

— Петрович, за мной не станет! — прервал его Витя, по-своему истолковав последние слова Петровича.

— Да при чём здесь это? — возмутился Петрович. — Надо значит надо.

Из света, вдруг ворвавшегося в распахнувшуюся дверь, вышла баба Маня.

— Есть будете? — ворчливо спросила она.

— Гляди, солнышко выглянуло — опять дождя не будет… — подмигнув женщине, назидательно произнёс Петрович. — А поесть надо. Накрывай на стол. Быстро, наверно, не управимся.

Он жестом предложил гостю пройти на кухню. Витя протестующее замотал головой, но Петрович и не собирался спорить с гостем и просто повторил жест, приглашая его к столу.

Из дома, где жил Витька со своей женой, кто-то суетливо вытаскивал какие-то узлы и коробки. Петрович пригляделся и узнал в нём родного брата Витьки, давно покинувшего село и перебравшегося в район. Машина медленно подкатила к дому и аккуратно развернулась. Петрович поздоровался со Степаном, Витькиным братом, и, откинув борт, пошёл в дом, чтобы помочь мужикам. Навстречу ему вышла Наташа — невероятной красоты и изящества жена Вити, так и не сумевшая найти общий язык с обитателями Епишева, что очень немаловажно для провинции, и потому законно заслужившая титул гордячки. Петровича просто обдало облаком аромата непривычных дорогих духов. Такие он нюхал только в Москве, когда был в карауле у Дома Советской Армии в далёкие годы армейской юности.

Хмыкнув, Петрович оглянулся посмотреть ей вслед. Да тут и гадать нечего — при взгляде на такую и старики начинают мечтать о неведомой и непонятной им жизни. И что уж тут говорить о том, что ей чего-то не хватает для счастья?! Петровичу, как и многим его односельчанам, было непонятно, как вообще Витьке удалось заполучить такую королеву, да ещё и завезти её в такую глухомань. Но решительность, с какой Наташа бросила свёрток в кузов, вновь доказала, что неизбежность выбора оказалась сильнее и загадочной в своих случайностях любви.

Мужики грузили вещи молча, не тратя попусту время на ненужную и неуместную сейчас болтовню.

Затем, когда всё было погружено, и, вопреки ожиданиям Петровича, хватило места для всего, подошла Наташа и что-то с неприязнью и резко сказала Вите. Хотя Петровичу ничего не было слышно из-за шума заведённого двигателя, он понял, что речь шла о рейсовом автобусе. Петрович посмотрел на часы и сообразил, что она уже опаздывает на ближайший рейс и потому не удивился, увидев, как бегом и Наташа, и Степан бросились в сторону достаточно редко ходивших автобусов. Витя с угрюмым видом подошёл к любопытствующему старику и негромко произнёс:

— Поехали, хватит ворон считать…

Приехав в район и разыскав нужную улицу, Петрович, которому до чёртиков надоело молчание пассажира, обрадовался, увидев на улице несколько знакомых мужиков. И пока он, выйдя из кабины, разминался, поджидая неспешно бредущих в его сторону старых знакомых, бывших односельчан, Витя побрёл в сторону четырёхэтажного дома. Знакомцы поздоровались и по неизжитой деревенской привычке стали интересоваться всем, чем было только возможно поинтересоваться, когда встречаешь давно и хорошо знакомого, почти родного человека. Разумеется, речь зашла и о цели приезда Петровича, но тот именно это любопытство собеседников так и не удовлетворил.

А город утопал в бесчисленных деревьях и источал волшебный, только на Руси возможный аромат цветущих лип… (Может, и в иных странах бывает липа, но там ей так пахнуть не суждено). Всякий раз, когда Петрович (эх, как это было приятно и вроде так недавно) читал на ночь сказку своему внуку Лёшке, то на его вопрос: «А что такое «здесь русский дух, здесь Русью пахнет?»» — как на исповеди отвечал: «Доживём до весны, ближе к началу лета, когда липы зацветут, тогда и поймешь сам!».