Король, привыкший силой не картонного, а настоящего меча править, не просто решать величину достоинства своей власти, сам превращался в узника обстоятельств, ждущего неотвратимого и потому особенно жестокого наказания за своё преступление против законов и гнёта, да-да, этой же самой власти. Хотя зычный голос Лира, которым он когда-то звал за собой своих воинов на полях бесчисленных в ту пору битв, звучал по-прежнему уверенно, но происходящее уже постепенно подменяло угодливо-льстивый фон голосов его подданных на ропот, переходящий в презрительно-равнодушную тишину. И Король как старый воин в окружении предателей начинал примерять эту тишину на чувства, неизвестные ему раньше…

Лир не был изворотливым и злым, как те тщедушные и слабые телом и духом короли, которые признавали только выгоду своего существования. И потому дерзнул на невозможное, на небывалое — поверить в созданное им же представление о благородстве и благодарности людей.

Первым Лира за кулисами встретил Освальд.

— Браво, Король! — ликующим шёпотом обжёг он невидящий взор Короля.

Лир отстранил его рукой и медленно, величественно пошёл к своему четвероногому другу, забытому почему-то Шекспиром. Детвора за конструкцией декораций по знаку главного била в старый медный котел, изображая приближение бури. Главный терпеть не мог технические новшества применительно к Шекспиру. И демонстративно возводил в непогрешимость свой консерватизм, чему особенно радовались дети по вполне понятным причинам, относясь к прихотям главного как к условию очень важной и интересной игры, а к антикварной бутафории как к игрушкам в этой игре. Король медленно вошёл в гримёрку и сел в кресло. Валет поднялся навстречу и лизнул безвольно повисшую руку хозяина.

— Одни мы с тобой, дружище. Я всех, как бы ни оправдывался, должен предать! Не царствовать устал, а повиноваться! Повиноваться обстоятельствам, — задумчиво прошептал Король.

В дверь тихо, вежливо постучали. Король неторопливо оглянулся и, когда стук повторился, негромко, но внушительным басом пригласил:

— Да, войдите!

В дверь просунулась голова знакомого Королю механика сцены.

— Аркадий, твой сын просил тебя перезвонить ему.

— Хорошо! — усмехнулся, Король.

«Мальчишка вырос, а зачем… И когда успел?» — подумалось ему.

Он сел и из-за зеркала достал старую фотографию, на ней совсем юный незнакомец (Король смутно догадывался, что это он сам, но в какой-то другой жизни, ещё более непонятной) прижимал к себе очаровательную девушку с мальчиком. Валет насторожил уши, но хозяин, не обращая больше на него внимания, вышел в коридор. Валет почувствовал себя несколько неловко за свой случайный сон и за непонятное настроение хозяина. Нет, не нравилось ему сегодня многое в поведении хозяина. Через некоторое время Король вернулся. Валет вопросительно поднял голову.

— Вырос… Опять куда-то вляпался и денег просит… Деньги — это груз беспамятства. Он обо мне вспоминает лишь тогда, когда они у него кончаются. А ведь надо, придётся помочь — свой ведь. Да и внука давненько мы с тобой, Валет, не видели… — Король говорил это тихо с какой-то особой грустью, и только Валет за долгие годы научился воспринимать эту грусть, не унижая Короля сочувствием.

— Квартиру нашу просит продать и переехать чёрт знает куда… Или… — Король вздохнул. Валет покачал головой и задумался вместе с хозяином.

В дверь нервно, но как-то подобострастно постучали, и чей-то голос за ней произнёс:

— Аркадий Михалыч, ваш выход!

Король встал и, протянув руку Валету, пообещал:

— Подожди пока, что-нибудь придумаем…

При появлении Короля сцена заполнила всё пространство не только театра, но и души, и сердца зрителей. Сцена? А может, верёвка на шее судьбы? А Король… Король уже безумствовал и судил себя сам, приговорённый к этому назло всем законам бытия Шекспиром. Он ловил малейший знак провидения вместе со зрителями и слушал сердцебиение самой смерти. За кулисами зачарованно стояли странным образом объединившиеся и переставшие завидовать друг другу актёры. А Лиру уже не нужно было знать, какой играется акт — он только что понял, как близок теперь его конец.

В антракте, когда он, пошатываясь, шёл к себе, его догнал герцог Корнуэльский:

— Простите, я не ел чеснока!.. Это чёртова мазь самодельная на основе чеснока — артрит у меня… Больше этого не будет!

Лир смотрел на него с каким-то удивлением шевелящимися губами герцога, даже не пытаясь вникнуть в смысл произносимых слов. Перед поворотом коридора ему молча, подчёркнуто вежливо уступил дорогу главный режиссёр. Лир своим отрешённым взглядом, обращённым в иное время и измерение, не заметил его. Он был где-то… Он не мог понять, как это он, славянин, и там?!

Свой последний монолог Лир произносил в сгустившейся тишине, освещённой пронзавшей души свидетелей зловещей болью не оправдавшихся надежд.

После похоронного марша, когда дали занавес, участники спектакля, которые не разбредались обычно перед финалом по гримёркам, с замиранием сердца вслушивались в отгороженный занавесом зал. С Корделией уже начиналась тихая истерика, но никому до неё уже не было никакого дела. Ожидание усугублялось тем, что это была всё-таки премьера. К ней готовились, её ждали, на неё возлагались многие надежды, после неё ожидали исполнения многих своих стратегических и таких для всех актёров жизненно важных замыслов. Премьеру ждут, оправдывая значение самого слова, как скрытые от воображения смертных смысл и неотвратимость будущего, но в отличие от реального будущего, малой частью которого и является любое ожидание, премьере обычно назначается срок. Обычная календарная мета, которая может превратиться в праздник или стать чёрным днём — днём позора и унижений…

И как в этот день, чёрт возьми, актёры зависят от зрителей! Тех самых, которыми можно пренебречь в обычные дни, от которых можно в будни отгородиться высокомерием талантливых непонятых детей и можно даже обвинять зрителей чёрт знает в чём, чтоб только не ронять до уровня толпы высокий титул артиста!

Но в зале всё стояла и стояла тишина. Было плохо уже не только Корделии. Главный режиссёр, бледный и суетливый, глотал какие-то таблетки вместе с другими, ожидая или преступления самой судьбы против него, или награду из рук провидения, подчинившего себе зловещее молчание зрительного зала…

Пожарный, Николай Васильич, усатый и по прихоти комитета культуры города облачённый, как и его коллеги, в допотопную форму с медной каской, с выпученными глазами медленно сполз спиной по стене на пол. Несмотря на пытку ожидания, первые, редкие и потому отчётливо слышимые хлопки, вызвавшие тут же ревущий гул оваций, оказались всё-таки неожиданными. Король сидел уже в гримёрке, когда его там отыскал главный:

— Я приношу вам… Впрочем, это всё лишнее! Аркадий Михайлович, насчёт дублера я погорячился — помогите ему, пожалуйста! Хотя бы, чёрт бы его побрал, чтоб внешне был похож на короля! — главный произносил эту тираду, не осмеливаясь посмотреть в глаза Лиру и, уже покидая гримёрку, добавил: — Я видел многое в своей жизни, а вот Шекспира только сейчас увидел, даже не знаю, что сказать… Он махнул рукой и подвёл черту: — Да, и там банкетик, прошу…

Лир медленно повернул голову к нему.

Главный с извиняющимся взглядом поклонился и вышел.

— Ну что, Валет, поторопиться над… — почти прошептал Король и взял салфетку со стола, приготовленную чьей-то заботливой рукой. Он и этому невероятному явлению не придал житейского значения и не стал, как это прежде бывало, изучать дверной замок. Затем размашистыми движениями стал снимать грим. Из-под грима Короля, постепенно выявляясь, смотрело незнакомое, но его собственное лицо… Король то вглядывался в него, то, сдирая салфеткой грим, закрывал глаза, пытаясь отыскать в этом странном видении что-то более знакомое, осмысленное…