— Все зрители в буфете, их больше интересуют возможности нашего торгаша, чем возможности актёров! Если во втором акте останется хотя бы половина их, можно сказать, это будет чудо!

Брамбекин даже не повернулся к ним, он что-то шептал, но благодаря его басу было как-то невнятно слышно, что он то ли молится, то ли… повторяет текст. Его крупная богатырская фигура заслонила узкий коридор, и уборщице пришлось протискиваться мимо него. Брамбекин даже не заметил ни её, ни её шипения. Главный, отходя от него, вдруг резко повернулся и спросил у администратора:

— Он, кажется, пьян?

На вопрос ответил подошедший граф Кент:

— Нет, это его обычное дурачество, это и пьянством-то не назвать!

Главный, глядя прямо в спину Брамбекину, громко, очень громко, чтобы слышали все присутствующие, произнёс:

— Вы знаете, я думал, что у Вас талант, простите, что я так ошибался и принимал за ваш талант остатки похмельного синдрома!

Брамбекин никого не слушал, он с замиранием сердца дожидался начала второго акта, предчувствуя не сиюминутное удовольствие от предстоящего действия, а что-то более вечное. Ему казалось, что он уже вошёл в какую-то обитель, где его ожидали живые и умершие, объединенные общими разумом и эмоциями. И только в этой обители и можно путем сравнения получить не только ответы на все вопросы, волнующие его самого, но и дойти до высшего, до того, что в миру называют истиной.

Граф Кент, докуривая сигарету, обратился к нему:

— Давай, старик, пора уже!

Брамбекин со странным выражением лица повернулся к нему и без всякого выражения спросил:

— Слушай, как ты можешь курить эту губную помаду? Там хоть есть табак, или сплошная парфюмерия?

Граф Кент озадаченно взглянул на него и, видимо, подыскивал уже какую-то подходящую случаю грубость, как его опередил подбежавший к ним Освальд:

— Аркадий, слышь, тут про тебя… Я, конечно, понимаю, что это ерунда, но без ответа такое не оставляют! Коза эта драная, Самсыкина… Опять…

Освальд, наверное, от волнения вдруг выразился так по-русски, что не только Шекспиру, но и ревнителям чистоты простонародного русского жаргона стало бы наверняка не по себе. Брамбекин пригляделся и с трудом, причём замеченным окружающими, узнал под толстым слоем грима Святкина.

— В общем, профсоюзный деятель, чёрт бы её побрал, а не Гонерилья! И ещё этот главнюк на тебя бочку катит: «Премьера, премьера, а эта пьянь!» — это он про тебя — которой он жизнь свою доверил!.. В общем, слушать противно. Ну, ладно, нам не впервой! Аркаша, чёрт, ну что с тобой, а? — Святкин заглянул в глаза Брамбекину и вдруг резко, ошалело отшатнулся. Если бы кто спросил Святкина-Освальда, в чём дело, он вряд ли смог бы объяснить это толком. Интуитивно же Святкин сообразил, что что-то такое он уже почувствовал сегодня в соборе. Он как-то разом мгновенно успокоился и странно, задумчиво посмотрел в сторону, где стояли появившиеся из полумрака администратор и главный режиссёр…

Освальда кто-то из этого же полумрака шёпотом попросил подготовиться к выходу. И вскоре после ввалившихся за кулисы Глостера, Эдмунда, свиты и Реганы с её мужем рабочие сцены прокрутили штурвал, меняя проекцию декорации, главный взмахнул рукой, чтобы обеспечить одновременное появление на сцене и Кента, и Святкина. И он, уже Освальд, развязно вывалился в проём между кулисами и там, под ярким освещением, как и утром в соборе, почувствовал значимость этой прелюдии для Брамбекина.

Брамбекин, так рано покинувший гримёрку, всё ещё стоял в странной позе, беззвучно что-то шепча в выщербленную стену. Он не обращал никакого внимания на то движение, которое возникало вокруг него по ходу действия пьесы, но настал миг его выхода. Кент, накурившийся, видимо, своей парфюмерии, сидел в центре в колодках.

«Странно, но люди обездвиженные так похожи на младенцев, но беззащитность здесь ни при чём, их объединяет скорее ожидание свободы движения и просто свободы и упорство веры в неё… — подумалось ни с того ни с сего Брамбекину. — Лезет всякая чушь в голову, только бы не сорваться!» — ещё думал он, как с языка уже неслось:

— Уехали из замка, а гонца

Ко мне не отослали. Непонятно[7].

Шут, ещё недавно приятель и соперник Брамбекина по турнирам на стаканах, добросовестно изумлялся бестолковости Короля и его самоубийственной затее. На сцене становилось многолюдно. И чего больше пошлости в собутыльниках так не любил Брамбекин, случилось!

Суфлёр с обвязанной сырым полотенцем головой, почувствовавший, как постепенно исчезает потребность в его услугах, только лишь перелистывал сценарий, который был ему известен наизусть, время от времени вполголоса показывая пальцами, кому предназначается следующая ремарка, произносил текст, при этом со всё возрастающим удивлением наблюдая за Королем.

Тут, оглядываясь на режиссёра, выплывает странная синева, из которой, улыбаясь пространству, выходят четыре ещё не испорченных режиссёром «девственницы». Они, клубясь в дыме испорченных колесниц, бегущих по дорожке в Олимпии, стоя на коленях, просят Зевса простить славян!

Есть режиссёры, которые относятся к своим зрителям как к свидетелям, а есть такие, которые подозревают в этих олухах потерпевших. При этом потерпевшие одновременно становятся обвиняемыми. Тогда актёры становятся его соучастниками в этих преступлениях против всех законов искусства. И чем огромнее преступление, тем больше славы и гонораров достается для организованной преступности под вывеской театра. Но бывают исключения, благодаря которым и продолжает существовать наивная, почти детская вера зрителей в высокое и светлое Искусство. И никто никогда не сможет понять и объяснить эти исключения. Для Брамбекина наступило время такого исключения…

Голос Брамбекина рвет всё и опирается на высь, дозволенную только ему.

Лир, ещё не понимающий своей напасти и совсем не умеющий торговаться по мелочам, не понимающий меру своего унижения, был не то что жалок и смешон, а скорее превращённый в paбa собственного «я», становился понятней и ближе зрителям другого времени.

Король был настоящим среди бутафории и декораций сцены, среди вежливого любопытства этих же зрителей и отупелого, полупьяного бормотания суфлёра. Его величественная фигура с маской неизбежности вместо лица, так хорошо знакомой партнёрам по сцене, в которой уже узнавались жёсткие, высеченные судьбой черты самой власти, становилась уже непомерной, необъятной даже для бессмертного действия, узаконенного Шекспиром, — каторжности поиска человечности в бесчеловечном, населённом людьми мире…