Но самое невероятное заключалось в том, что когда на следующем спектакле Брамбекин, не оставив никого равнодушным к тому, что происходило с ним на сцене, не стал, как обычно, вальяжно принимать поклонников с цветами (о-о, тогда зрители были не такими скупыми, как нынче), а выбежал на улицу и, вернувшись ни с чем, разъярённый, принялся обвинять вахтёров со служебного входа во всех мыслимых и немыслимых преступлениях и в бесчеловечности. Актёры (не просто ведь дети, а дети суеверные) поняли, что загадка иногда непостижимых, пусть даже и редких взлётов Брамбекина связана… с этим псом! (Чёрт их знает, как они додумались до этакого?) Одним словом, Валет оказался талисманом, во что неистово поверили как враги, так и друзья (понятие это довольно относительное в актёрской среде, если попытаться хоть как-то облагородить то, что происходит на самом деле в театре). А раз так, то Валет, пусть даже и чужой, но талисман, стал вызывать особое уважение и вожделение. Но неподкупность Валета, а так же случай, когда он просидел почти месяц у ворот больницы, где однажды побывал Брамбекин против своей воли, решили всё — Валет стал неотъемлемой частью того гротескного явления, который обыватели называют миром театра. Валету прощалось всё, даже то, что не прощалось его хозяину…

А Валет неосознанно, по-собачьи, не переставал удивляться тому, сколько конур нужно людям, и почему они всё время бросают одни и бегут в другие, и почему не в каждой человеческой конуре есть что-нибудь этакое, съедобное? Валет ещё помнил своего дружка по детству, Шарика, который жил, верно, как король, потому что у того была собственная пещера. (Если бы ещё Валет знал, что такое король, хотя иногда и видел на голове у хозяина какую-то миску, в которую хозяин, наверно, потому ничего и не бросал съедобного, что в ней была дырка для головы и кости туда положить всё равно что оскорбить или подразнить). Называли эту пещеру хозяева Шарика конурой. Потому Валет и запомнил это слово. Только в квартире Брамбекина Валет чувствовал себя так, как в той, Шариковой конуре: безопасно и уютно.

…В гримёрную заглянула голова. Валет, давно следивший за приближением туловища, на которое эта голова была напялена, заворчал. Брамбекин, успевший спрятать бутылку и кружку, сосредоточенно, разглядывая своё лицо, стал перебирать баночки, кисточки и салфетки, чтоб только не замечать это ненавистное лицо, но не тут-то было. Лицо, близоруко сощурившись, заговорило на языке, понятном только театралам:

— Вот что… э-э-э… Рискнёшь на пустоту — пеняй на себя! Не моё терпение, нет, родной, твоя закваска кончилась? Всё давно протухло! И ты… Ты ни мне, ни искусству, как затычка в задницу, не нужна! Ты хорошо понял? Не заменяй искусство своим перегаром, не надо! Пожалей близких по планете!

Лицо, судорожно дёрнувшись, откликнулось на чей-то зов в пустоту коридора воплем:

— Да знаю, чёрт возьми! Тащите его хоть за ноги, хоть за… за уши, но суфлёр должен быть суфлёром, а не жертвой скупердяйства, павшей из-за лишней бутылки!

— Главнюк несчастный! — выругался Брамбекин.

Валет скромно посмотрел на него, подмигнул, соглашаясь, и снова положил свою морду на вытянутые лапы. Сквозь полудрёму он слышал звонок, через некоторое время другой.

«Хозяину уже пора, — подумалось ему, — впрочем, его беспокоить не нужно, он сам всё знает…»

Топот ног подсказал ему, что спектакль начинается, он зевнул и посмотрел на хозяина (тот лихорадочно оправлял своё одеяние). Валет понюхал воздух. Точно! В коридоре эти неугомонные мальчишки ели что-то вкусное! Но Валету на этот раз не хотелось идти к ним, было и без того тяжело и приятно в желудке (что это, интересно, такое?), а они начнут визжать да носиться по коридорам и наверняка кто-нибудь начнёт на них шипеть. Валету всегда было жалко детей в таких случаях. Он тогда виновато прижимался к кому-нибудь из них, наиболее обиженному, и по-своему, по-собачьи — облизывая лицо и руки обиженного, пытался загладить впечатление от грубости больших людей. Как-то так незаметно и просто он по-стариковски мудро уснул.

Первый акт не удался. Возникло то нервное напряжение, свойственное неудачникам (в нашем случае — актёрам), которое самопроизвольно начинает превращаться в панику. Регана и Гонерилья, полностью соответствуя своим привычкам, описанным Шекспиром, шипели друг на друга за кулисами, и хоть начался антракт, не очень торопились в свои гримёрные. Из некоторых громко прозвучавших реплик стало очевидно, что весь этот треклятый мир недостоин каждой из них в отдельности. Но что ещё хуже, поведение соперницы и само её существование — это вызов разуму и пощёчина целомудренности пациентов сумасшедшего дома.

В узком и плохо освещённом коридоре, где располагались гримёрки, на Брамбекина налетел герцог Бургундский и, даже не извинившись, впрочем, это особо и не принято в театре, презрительно пробурчал:

— Кто б меня убедил, что ты хотя бы клоун? Теперь уж точно: Бог с ним, с этим королем Лиром… Эх, ты!..

Прошедшая за ним следом Корделия явно не испытывала дочерних чувств и не менее пренебрежительно, чем герцог, прошуршала мимо Брамбекина в своём дурацком, но очень пышном платье. (В костюмерном цехе не очень жаловали историческую действительность, куда больше ценили собственные выдумки в пределах скудных средств, отпускаемых на постановку спектаклей).

При появлении Брамбекина от безмятежности Валета не осталось и следа. Его вопросительный взгляд остался без внимания. Брамбекин сел, вытащил припрятанную бутылку и стал разглядывать себя в зеркале.

— Ну, что, брат, отыгрались? — с щеки Брамбекина скатилась неожиданная слеза. — Как всё тошно и… — Брамбекин внезапно для себя запнулся. — Валет, понимаешь, у них есть всё: интриги, проблемы, сплетни, Шекспира только им не хватает… Понимаешь, Шекспира, не кого-нибудь! Да сколько же он за нас каяться ещё будет?

Он потянулся за кружкой, наполнил её и тут же залпом, выдохнув, проглотил содержимое. Валет ошарашенно поглядел на него и с искренним неподдельным сочувствием заскулил.

— Не надо, дружище! Мне наплевать на всё! — Брамбекин уже осознал, что в нём появляется что-то из неведомого, из того, что он так редко испытывал, но чего он всякий раз искренне желал, не боясь нисколько обязательной после этого депрессии. Это было примерно то, что он испытал утром. Но если утром это появилось от доброты бездумного ощущения своей никчёмной жизни, то сейчас это же появилось из злости, из ненависти к самому себе, и из ненависти к нему окружающих. Он спрятал бутылку и кружку, затем, нагнувшись, погладил Валета. Валет забил хвостом о пол и привстал. Опустившись перед ним на колени, Брамбекин заглянул в собачьи глаза, пытаясь понять то, что так долго и без всякого следа умудрялось ускользать от его, Брамбекинских, размышлений.

В дверь постучали, и кто-то замогильным голосом предупредил Брамбекина об окончании антракта. Коридор страшным образом оживился, загудел, как печная труба, и затопал десятками ног. В репродукторе, подключённом к радиосети театра, послышался звонок, приглашающий всех зрителей в зал. Брамбекин встал и, погладив ещё раз вытянувшуюся навстречу к нему морду собаки, вышел в коридор. Перед выходом, ведущим на сцену, Брамбекин остановился, не обращая внимания на других актеров. Он опёрся рукой о стену и прижался к тыльной стороне ладони лицом. Появился главный режиссёр в сопровождении верного всему начальству администратора театра, бывшего актера Соломатина, до смерти полюбившего всякое проявление власти, выделяющее его из среды простых смертных.

— Я приношу вам соболезнования как человеку, совершенно случайному в искусстве! И надеюсь, что… ну… О-о, вы уже всё поняли! — главный картинно обхватил голову руками и, покачивая ею, добавил: — Господи, как это я мог вам поверить?! Ведь это — Шекспир, батенька! Премьера! Говорили мне, что вы… Вы… Видит Бог, я дал вам шанс! А теперь пеняйте на себя! Сапегин на завтра и навсегда заменит вас. А вас!.. Вас… Даже на подмену не возьму.

Ёрзавший и не находивший себе места администратор вполне логично вмешался в разговор: