Театр встретил их обычной вечерней сутолокой и стойким букетом запахов из театральной и обычной парфюмерии, старого дерева и вечно сырой почему-то штукатурки, бликами яркого света и теней замысловатых закоулков. Валет привычно потрусил к личной гримёрке Брамбекина — предмету зависти и интриг театрального братства. Театр был старым, каким-то громоздким и неудобным как для зрителей, так и для актёров. Актёры второго плана ютились по нескольку человек в каких-то чуланчиках, скорбно, но немо, как и полагается неодушевленным строениям, носившим неизвестно кем присвоенный им титул гримёрных. Из-за отдельных же гримёрных в театре шли, сменяя друг друга, войны, сравнимые по накалу страстей и жертвам с мировыми. Когда-то (боже, как давно это было!) Брамбекин совсем молодым потряс до глубины души (если только она бывает у начальников такого ранга) областное, слегка перепившее руководство. Причём именно в «Короле Лире», где он исполнял роль Эдмунда, знатоками и ценителями чьей подлости они, безусловно, имели право быть. В благодарность за этот успех ему выделили личным распоряжением грозного владыки вверенной ему области отдельную гримёрную, чем и ополчили против Брамбекина все кланы и семьи в театре. Чего только не довелось потом пережить Брамбекину, он даже сам предлагал её забрать обратно, но руководство театра пугалось и… Да-да, до сих пор у Брамбекина была личная гримёрная, до сих пор! За эти годы он всё в ней переделал по своему вкусу и даже иногда убирал в ней сам, чтобы только не отдавать ключи в чьи-то руки: в интригах театра участвовали не только актёры… Может, вахтёры?
Здесь прошло всё: и молодость, и единственная, и она же последняя, что бывает крайне редко в такой среде, любовь. Хотя известны и невероятные случаи, когда отнюдь не дурные собой актрисы проживали свой век целомудренно и чисто. Любовь, от которой остался у него только сын, уже взрослый и ничего, кроме головной боли, не вызывавший у Брамбекина. Да, здесь проходили будни и праздники, мечты и ожидания, и разочарования.
В гримёрной Брамбекин заторопился, увидев, сколько осталось времени до спектакля (в углу за столиком справа стояли великолепные напольные часы — наследство, оставшееся после матери, тоже актрисы). Валет занял своё законное место позади стула и из-за него смотрел на всё происходящее с обычным философским видом мыслящей собаки.
— Чёрт, Валет, дружище, ты не видел случайно, куда этот чёртов камзол подевался? Ну, каждый раз одно и то же! — загорячился Брамбекин. Валет приподнял морду и, свесив одно ухо, издал тихий рык и заворчал. Казалось, он уже сердится на своего хозяина. То ли это помогло, то ли что другое, но камзол оказался, как всегда, завален чем это только было возможно самим Брамбекиным, и он случайно, остановленный ворчанием собаки, замер на минутку и тут же увидел атласный краешек обветшавшего камзола.
— Ну, спасибо, друг, совсем уж памяти не осталось… Да, Валет, время ушло! — вздохнул Брамбекин и сел на стул. Затем потянулся к столику и откуда-то из-под него достал бутылку водки и фаянсовую кружку. Не ставя бутылку на столик, зубами стащил пластмассовую пробку и налил в кружку, затем, нагнув голову, вдавил пробку обратно. Валет отвернулся и заскулил: такое поведение хозяина сулило всегда неприятности, впрочем, и к ним Валет привык совсем уж по-человечески…
Актёры — это не просто странные люди, это скорее дети, которые играют свою жизнь, как и обычные дети. Беда только в том, что обычные дети взрослеют, а актёры, минуя взрослость, вдруг оказываются стариками, и старость они воспринимают как болезнь, от которой по их внутренней детской вере можно избавиться, как от принуждения надоедливых взрослых. Они, актёры, и в этом ещё одно их отличие от обычных детей, редко вынуждены чувствовать то состояние ответственности, что является привычным и каждодневным для обычных людей.
Привыкнув играть роли чужих взрослых характеров, они обзаводятся масками, скопированными с многочисленных персонажей великого искусства — театра! Чем и вводят в заблуждение обычных своих ровесников, которые взрослеют, меняются и приобретают не театральный, а жизненный опыт. Для актеров условности и законы того мира, что отделён от них пределами сцены, — это что-то из потустороннего явления, и каждый раз сталкиваясь с ним, они испытывают внутренние противоречия — противоречия детей, не ставших взрослыми в этом жестоком и порой беспардонном, ставшем для них чужим мире. И только лишь зеркала в гримёрных, в которых они видят себя, связывают их странным причудливым образом с этим чужим миром. Время, отражённое в зеркале, возвращает иногда их бестелесную сущность в среду обычных людей осколками прежнего блеска мозаики детства, спрятанными под завесой морщин и седины. Капризы актёров, как бы они ни были жестоки для окружающих, — это капризы детей. Избегайте спрашивать практичных советов у настоящих актёров. Что может вам посоветовать актер, столь ранимый масками своих персонажей, которых он играет на сцене? Избави бог! Избави бог! Поэтому и суд, и пересуды обычных людей никогда не установят истинную картину беспомощности актерской судьбы перед хаосом всамделишной реальности.
Хотя… Хотя в театральной среде нет того, что люди называют правосудием логики судьбы, зато есть религия успеха, непогрешимость которой хоть и призрачна, но оправдывает всё! И всё в театре служит только этому призраку. Призраку, создаваемому обычными людьми — зрителями. И театр, как и кино — искусство невозможного — сам иногда становится жертвой невозможного. Даже Брамбекин с его долгим опытом этой (не жизни, нет!) карьеры не смог бы с уверенностью сказать, например, кто кому и чем насолил или угодил. Всё слишком запутанно в среде актеров… И их тайны неподвластны никакой инквизиции. А эти интриги? Совсем как у детей: не успеет одна глупость появиться, как её тут же обрывает другая, затем появляется и третья, которая возрождена из не пойми какого прошлого. И всё это переплетается, не теряется и хранится столь долго и деликатно, что по ним можно было бы добраться до того самого дня, когда какой-то пращур, не потерявший невинности детства, впервые изобразил перед чужими детьми «козу» или, может, что другое… (Не потому ли театр до сих пор в своих триумфах использует только первобытные приобретения человечества — мимику, интонации чувств и пластику?)
Так о чём же это мы? Ах, да, о Брамбекине и Валете… Валета любили и уважали: он ведь не был актёром, как все тут. Особенной любовью он пользовался у детей актёров, уже обречённых на вечное детство. Он был даже талисманом для многих, особенно тех, кто лишь недавно сам стал продолжателем родительских традиций и амбиций, и кто недавно сам играл с Валетом в тускло освещённых закоулках служебных помещений. Поэтому и Брамбекин не знал, сколько же лет Валету, одним словом, театральный пёс. А это особое звание, которое заслужить дано не всякому псу! Чтобы им стать, нужна была легенда, иначе эти взрослеющие дети просто бы со свету сжили и Брамбекина, и Валета.
Такая легенда, и что самое удивительное, слишком близкая к правде, да так, что Брамбекин сам иногда поражался, насколько толки о Валете были родственны реальности, была и относилась к тем легендам, которые освещают историю каждого театра. Казалось, кто-то стоял рядом и усердно, с профессиональной памятью актёра запоминал самые незначительные подробности того дня, когда Брамбекин, уставший после неудачного спектакля, после дрязг и взаимных обвинений, шёл по улице и с раздражением обнаружил какое-то существо, облезлое, но ещё молодое и очень голодное, которое шло за ним по пятам… Брамбекин как старый холостяк не избегал пирожков и булочек и подозрительного качества напитков с уличных лотков.
Возле одного из таких лотков Брамбекин, случайно посмотрев вниз, обнаружил, что за его руками чересчур внимательно наблюдают. Это были странные глаза: виноватые, стыдливые, которые, поняв, что они в чём-то заподозрены, сделали вид, что их больше интересуют ноги Брамбекина. Они неторопливо стали осматривать заношенные брюки и давно не чищенные ботинки… И Брамбекин почувствовал странное угрызение совести. «Как всё мелочно и суетно, — подумалось ему, — в сравнении с тем, что происходит на самом деле вокруг». Что думалось ему дальше, лучше объясняли многочисленные рассказчики, но то, что Брамбекин бросил этому существу свой пирожок, это знали все! Иначе зачем бы так безоговорочно Валет признал его как давно подыскиваемого хозяина?
