Вообще-то служба в соборе проводилась со значительными нарушениями установленных канонов, но обаятельная способность религии приспосабливаться к требованиям века и быть такой же современной, как и прихожане, прощала и оправдывала себе же самой вынужденную вселенскую терпимость. Хотя справедливости ради надо сказать, что и владыка изредка, по очень только великим праздникам, и то не всегда служивший службы в соборе, и сам отец Николай до сих пор не оставляли попыток убедить Брамбекина в необходимости пострига и принятия сана, чтоб избегать такого смешанного исполнения службы.
Но Брамбекин был лаконичен: «Я к Богу прихожу, а не к вам…».
Из-за всего этого между Брамбекиным и дьяконом Алексеем была не то что вражда, а скорее так и не определившееся до логического конца соперничество, ибо есть на Руси удивительно всех мирящее средство, одинаково действующее от верхов до низов, — выпивка… А дьякон по выпивке был не просто русским — он, увы, после неё часто уже не имел национальности. Но непритязательность и миролюбие Брамбекина и его чересчур светское, панибратское отношение к начальству, в том числе и к церковному, да ещё безалаберность и необязательность не предвещали дьякону неприятностей, на том всё и упорядочилось: без интриг и без вражды.
В ризнице уже после службы регент с отцом Николаем, пересчитывая деньги, которые принёс казначей, искоса поглядывая друг на друга, знаком приглашали избранных, и отец Николай самолично вручал каждому его заработок. Остальные, ну, прежде всего, женщины из хора получали деньги у казначея в его каморке, находившейся рядом с киоском, торговавшим предметами культа.
— Ну, ладно, все мы грешны, но, Аркадий, пропускать службы — непотребство великое, ибо сказано в Священном Писании… — отец Николай на секунду замолк, подбирая в уме соответствующее изречение, но этого хватило, чтобы вмешался дьякон Алексей:
— Может, причастимся? — в руке у него возникла соблазнительная бутылка кагора. Он ухмыльнулся и тихо, по-заговорщицки продолжил: — И грехи к такой-то матери… Пойми, умник, — обращаясь уже громче к Брамбекину, нараспев проговорил он. — Нам сейчас не Юрии Гагарины нужны, не Ломоносовы, а Серафимы Саровские и Сергии Радонежские. Возьми тебя, к примеру, кому счас оперные певцы нужны — голос ведь как дар Божий — эхо его только на поругание сгодится. Эх… Да чё там! Нам тем более не Суворов Александр Васильевич нужен — нам маршалы Жуковы нужны! Вон — Александр Невский, наш человек, наш пацан! Даже с татарами и с монголами нашёл общий язык. А скольких наших славян на заклание им принес — не обессудь, судьба у Руси такая, судьба… Хорошо, может, живётся только одним у нас, а не всем! На том стояла и будет стоять Великая Русь Пресвятая! Хватить философии, пой здесь и всё будет. Невежество русского народа есть мать его благочестия и щедрости. А счас… тьма! Со школы надо начинать, со среднего образования — нам богословы нужны, а не ратники и не конструкторы. Эх, заживём тогда! Вон народ уже сколько денег тащит к нам. А с профессорами всё путем — сами несут иконы на кафедры — не успеваем рисовать! Они нам всё докажут, что мы захотим. Все иконы заплачут, даже те, которые мы не намалякали ещё…
Отец Николай махнул на оратора рукой и со стола, на котором лежала аккуратно сложенная риза и различная церковная утварь, взял два гранёных стакана.
— Главное — вовремя каяться и причащаться, — хитро улыбнувшись, возвестил он обществу. И, так же загадачно улыбнувшись ещё раз, подсунул пачку мелких купюр в руку певцу.
Брамбекин, не пересчитывая, положил деньги в карман и принял от дьякона уже наполненный стакан.
Валет издали увидел своего хозяина и в нетерпении заскулил.
— Что, брат, устал ждать? Ну, давай, дурашка, да не облизывай ты меня, я тебе что, сахар? — притворно стал сердиться Брамбекин, гладя пса по загривку и еле уворачиваясь от его проявлений нежной преданности. К ним подошёл, раскачиваясь, Святкин.
— Аркаша, времени в обрез. Хорошо хоть Олимп недалеко, — как всегда энергично и высокопарно изъяснился он и продолжил: — Ну, ты сегодня был в ударе! И сказать нечего, у меня и то до сих пор всё вибрирует внутри…
Брамбекин, не отвечая, отвязал Валета и, нагнувшись, ещё раз поцеловал в морду взбудораженную заждавшуюся собаку.
— Аркаша, ты же сам знаешь этих вампиров. Коллеги, мать их так! — не унимался Святкин.
— Вампиры чеснока не любят, а эти… Не театр, а шаверма какая-то… — пробурчал Брамбекин.
Неподалёку от театра была закусочная, хозяин которой слыл театралом и частенько выручал актеров деньгами, и если ему затягивали срок возвращения долгов или вовсе забывали вернуть, он не сердился. Да и можно ли было сердиться на свою постоянную клиентуру, когда она с лихвой всё возмещала в дни своих праздников? А у актёров, да и не только у них, праздник тогда, когда есть деньги. Да и шумные пиршества местных знаменитостей делали популярным его заведение, и потому он процветал, расчётливо и целомудренно забывая некоторые старые долги. Исключение составлял только Брамбекин, чей долг, по мнению Миши (так звали хозяина закусочной), был просто непрощаем, но это не мешало Брамбекину при появлении денег приходить и молча, одними только глазами обещать выплату рано или поздно своего полузабытого долга и обслужить на имеющуюся наличность. Брамбекину единственному в этом заведении в долг уже ничего не давали, но терпели в компании с другими актёрами, включая в равной доле в счета к ним его, Брамбекинскую, долю.
Валету в миске принесли кости и объедки с кухни, но помимо этого со стола, где сидели Брамбекин и Святкин, ему перепадали не самые плохие куски. Ели молча, что совсем было непривычно в обществе Святкина. Народу было немного, и Миша позволил себе подойти к дружной троице.
«Да, долги-долги… Чёрт, и как же отдавать-то их?» — вяло и безнадёжно подумалось Брамбекину, сразу обратившему внимание на приближавшуюся фигуру хозяина заведения.
— Что, сегодня опять Шекспир? — поинтересовался Миша, садясь на свободный стул.
— Не опять, а всегда! Как говорит наш главнюк, — наконец-то выйдя из сумеречного состояния, проговорил Святкин. Брамбекин, не глядя уже на Мишу, доел и бросил последнюю, не обглоданную куриную косточку Валету.
— Не-е, Шекспир — это, конечно, Шекспир, — глубокомысленно изложил свою точку зрения Миша и продолжил: — У меня от него всегда такое бывает в душе!.. Знал мужик, как писать и про что… Вот сколько после него всяких хорохорилось, а толку?! Приходила мода на одних, уходила мода на других писак, и где они сейчас все? Век-то какой на дворе, а идёт Шекспир, и в зале яблоку негде упасть. Вот сегодня «Король Лир», я его смотрел даже не припомню, сколько раз, и просто обидно, что сегодня премьеру новой постановки пропускаю: свои билеты родне и супруге пришлось отдать. В театре родня давно не была, приехали в гости, так что пришлось пожертвовать…
— Да-а… Многое сегодня потеряешь, у Аркаши сегодня что-то такое… Ты бы его в соборе сегодня послушал! — признался без привычных ноток зависти Святкин.
Наступило молчание. Миша поглядывал с невольным удивлением на Брамбекина. Он знал, что такое признание от Святкина дорогого стоит. Актёры допили сок. Валет уже не глотал, а со знанием дела и с уважением к себе и к хозяину неторопливо догрызал последнюю косточку.
— Ну ладно, не всё ещё потеряно, — сообщил Миша, приподнимаясь из-за стола.
Святкин отсчитал ему деньги и в ответ на поползновение Брамбекина достать свой кошелёк, замахал рукой.
— Ни-ни-ни, сегодня за мой счёт! — возмутился совершенно искренне он.
— Ну, как знаешь, — невозмутимо пробасил Брамбекин. Миша, задумчиво глядя на него, передал деньги подошедшей официантке. Актёры направились к выходу. Валет с раздувшимися боками вальяжно опередил их, пока они, получив плащи в гардеробе, на ходу стали одеваться.
— Не раздражай меня своим счастьем, бродяга! А то я стал в последнее время что-то слишком завистливым… — сказал, глядя на него, Брамбекин и открыл перед ним двери.
