На следующее утро от хохота на Лубянке упали со стен все стандартные обязательные портреты Дзержинского в кабинетах. Это продолжалось несколько дней. Громче всех хохотал сотрудник Петров, чьим шифровкам перестали верить за океаном. (Единственный на Лубянке сотрудник, у которого фамилия совпадала с фамилией его родителей). Через много лет, попав в Соединенные Штаты как ветеран американской разведки, он так и не получил заслуженную им пенсию, но зато узнал, что благодаря работе Русалочки архив спецслужбы завладел самой полной энциклопедией русского флотского фольклора.

Вскоре рыбаки пришли к плавбазе. После обмена радиограммами и чертыханий капитана, началась обычная работа. Русалочке стало легче — рыбаки стали уставать так, что некоторые даже стали её избегать. У неё появилось много свободного времени. Русалочка переселилась в рубку — было жутко интересно слушать издалека родную ей речь в эфире. Радист не возражал. Он даже стал подумывать, где бы провести свой отпуск с нею.

Экипаж искренне его жалел: Русалочка иногда сама на себе носила полуживое Ванечкино тело по разным надобностям — от радиорубки до гальюна или до камбуза, а затем обратно. В иллюминаторы всходило солнце и закатывалось обратно, механизмы судна вибрировали и гудели, океанская качка вносила всё новые и новые эмоции в ненасытное существо Русалочки. За ней иногда наблюдали в бинокли американские военные моряки. Авианосец со своей группой описывал круги вокруг советских рыбаков, демонстрируя силу и мощь великой державы.

Однажды на палубе после сдачи улова на плавбазу Ника загляделась на акул, постоянно сопровождавших их судно, и, потеряв равновесие, нырнула за борт. Плавать она не умела. С воплями: «Полундра! Человек за бортом!» за ней попрыгали почти все моряки. Выскочил и капитан из мостика:

— Мать вашу, без Русалки назад никого не пущу!

На командном мостике американского авианосца собрался офицерский состав. Бравые морские волки во все бинокли рассматривали происходящее вокруг советского траулера и решали, что делать. Но на помощь идти никто не собирался. А затем, когда волны стали нести в их сторону акульи туши вверх брюхом, надобность в ней и вовсе отпала. Во время ужина в кают-компаниях американских кораблей царила непривычная мёртвая тишина. Потом, дождавшись темноты, авианосец и корабли охранения на цыпочках слиняли за горизонт.

В безмолвной океанской бездне вскоре собрались уцелевшие акулы, попавшие под рукопашную атаку советских моряков. Зря говорят, что они общаются между собой на примитивном уровне.

— Шо это пыло? — прошепелявил вожак стаи.

— А шо пыло, шо пыло? — постоянно теряя координацию, будто разучившись плавать, ответила самая большая белая акула. — Я помню только, шо кто-то иж этих крищал: «Втарь ей, бочман, ещё втарь!» Польше я нищего не помню.

— Хорошо хоть у наш новые жубы быштро отраштают… — прошамкал ещё один самец, вися вниз головой над бездной.

— Ну, кто, кто швиштел, што ета упала в воту? Жубы отраштут — порву, как якорную чепь! — прогундосила акула с нервным тиком.

— А мне плафник оторфали! — захныкала, трясясь от боли, самая молодая хищница из акульей стаи.

— А шо ты шам за якорь вчепилшя? — спросил вожак акулу с нервным тиком.

— Так они меня жа хвошт кута-то тащили… — охнул водяным пузырем нервный самец. — И не жа такое вчепишься…

— Я вся такая загадочная… — донеслось откуда-то из-за подводной скалы. Вскоре от неё выплыла к озадаченной стае странная игривая акула. На неё по жабры была напялена надорванная тельняшка.

— Ты хте пыла? — с грозным видом подплыл к ней вожак.

— «Где была», «где была»… — жеманно вильнула хвостом опоздавшая хищница.

— А пошему у тепя все жубы челы? И шо эта жа тряпка на тепе? — обошёл её по кругу вожак.

— Что за допрос? Я что у кого-то тунца из-под носа спёрла? А может, касаток на вас навела? — обиженно шмыгнула жабрами акула в тельняшке.

— Попроповала пы… А шем от тепя так фоняет?

— Не воняет, а пахнет. Соляркой.

— Коко ж ты это шлопала? — продолжал принюхиваться вожак.

— Да ни кого я не съела — голодная, между прочим. Но зато такая любовь… — она понюхала, как цветок, проплывавшую мимо медузу.

— Чево? — подплыли к ней остальные.

— У него, правда, жена и двое детей, но обещал развестись… Старший механик, между прочим. А то солярка… солярка…

— Фот тура, такой жавтрак упуштила! — фыркнул вожак.

— Ты пыла ш ним как ш мущщиной? — с завистью спросила подругу старшая акула.

— Ну, не устояла… — вздохнула гулящая.

…Был штиль, водная гладь, как в зеркале, отражала звёзды и лунные дорожки. Душа требовала от старшего механика босиком пройтись по бескрайнему простору океана. Из кают доносилась брань и громкая музыка. Русалочка принимала по два человека сразу. Старпом следил за соблюдением очереди и освещал происходящее своим волшебным фонарём.

Следующий день начался необычно: вода вокруг судна вскипела, забурлила и прямо по спущенному трапу на палубу потоком рванула рыба. Казалось, ей почему-то не хватает места в океане, или же она от кого-то ищет спасения у рыбаков. Рыбы было столько, что она завалила все входы и выходы на палубу.

— Васька, мы не сплетники, — рявкнул капитан с мостика в переговорное устройство машинного отделения, — но уйми свою акулу, а то жене всё скажем!

Дни напролёт рыбаки с лихвой выполняли и перевыполняли план по улову, когда же начинало темнеть, то до рассвета старший механик уплывал на свидание к акуле, а Русалочка отдавалась экипажу. На плавбазе взвыли: — консервы и охлажденную рыбу не успевали перегружать на транспорт. Втихаря стали излишки улова под покровом ночи сбрасывать обратно в океан.

Но всему когда-нибудь приходит конец. Путина заканчивалась, и на плавбазу пригласили старпома. Капитан терпеть не мог высокого начальства и всегда прикрывался старпомом. (Мол, задница старпома обладает тончайшим, верным политическим чутьем). Старпом вернулся на следующее утро. Судя по его хорошему настроению, экипаж ждали не только премии, но и почётные грамоты. На радостях он завалился на Русалочку и долго её не отпускал.

Траулер незамедлительно отправился к родным берегам. И вот тут началось… На третий-четвёртый день было обнаружено, что у всех, кроме старшего механика, хождение по малой нужде в гальюн превратилось в большую кошмарную процедуру. Глаза членов экипажа (уже не только в гальюне) от боли выкатывались из орбит. Срочно на палубе был созван митинг. В центре стоял старпом.

— Колись, гнида, с кем шашни крутил на базе? — с тоном капитана не советского судна, а пиратского парусника спросил обвиняемого предводитель потерпевших.

— Братцы, дайте слово сказать… — взмолился старпом, держась за причинное место. — Ночевал в медсанчасти, больше нигде свободных мест не было. Ну, вначале дохтуршу, а потом медсестру…

— Брешешь! — поднёс к его носу свой огромный кулак боцман.

— Да, они что, дуры, что ли? Сами себя вылечить не могут? — возмутился капитан.

— Да было у меня такое и не один раз… — плаксиво выдавил из себя старпом, отодвинув подальше от себя кулак боцмана. — Эта зараза гнобит только мужиков, а бабы даже не чувствуют. Совершенно ничего не чувствуют. Вон, смотрите на Русалку! Ей хоть бы хны…

— Русалка, ну-ка иди-ка сюда! — подозвал к себе Нику капитан. — Ты когда ходишь по-маленькому, тебе не больно?

— Нет, — пожала плечами Русалка, — а что?

— Так… — задумался капитан. — Хоть бы узнать, чем это лечится? Ванька, открытым текстом своим такое гнать в эфир нельзя, давай Русалкиным шифром узнай-ка, как там в ЦРУ лечатся? Быстро! Всем остальным: держаться мужественно, флот не позорить, Русалку не обижать, старпому после ужина навалять по политчасти!

В ЦРУ, узнав о беде на судне, призадумались. Самим помогать, не зная, как на это посмотрят советские власти, им не хотелось. Помог случай: параллельным курсом с траулером шёл итальянский крейсер. Получив приказ из Вашингтона, итальянцы тоже призадумались. Вашингтон стал торопить, итальянцы задумались ещё сильнее. Американцы занервничали. Итальянцы запутались в своих размышлениях. Появились американские корабли, на них расчехлили орудия и направили на итальянский крейсер.