Команда сейнера встретила новую буфетчицу с восторгом и свистом. Прежнюю переманила команда сухогруза — женщину давно уже тошнило от запаха рыбы и мизерной зарплаты. А на сухогрузе если чем и пахло, то только валютой и контрабандой. Новенькую принял и оформил лично капитан — его радушие в тесной капитанской каюте затянулось до рассвета.

Наутро его в грубой форме захотел сменить боцман, всю ночь не смыкавший ревнивых глаз. Мужской разговор между ним и капитаном закончился обоюдными синяками под глазами, потом брудершафтом и заверениями в вечной дружбе. Ника при этом не присутствовала — её за руки утянули в закоулки сейнера неведомые силы, где она тотчас углубилась в процесс изучения русского языка. Её собственный язык издавал при этом странные причмокивающие звуки. (Чмокающие звуки русской речи куда ни шло — иностранцы отлично осваивают, а вот шипящие… Беда для иноземцев…) Учителя в тельняшках менялись по очереди, не жалея никаких усилий на поприще филологии. Менялись и позы, и жестикуляции, словари и кубрики. (Всё такое необходимое для постижения иностранцами русской речи через русскую фонетическую гимнастику).

Боцман обнаружил пропажу буфетчицы благодаря голодному урчанию собственного желудка. Его не пустили в машинное отделение, в котором, если судить по восхищённым возгласам механиков, новая буфетчица уже достигла совершенства в сурдопереводе с русского языка. Боцман яростно колотил могучими кулаками по переборкам и по двери, потом попытался договориться с осаждёнными бунтовщиками по переговорному устройству, но тщетно — несмотря даже на бурную поддержку немалой части своей команды.

Дисциплина на глазах у всех накрывалась медным тазом, тем самым, в который по очереди перед запертым входом в машинное отделение колотили половником оголодавшие моряки. Возник бунт на основе трудового законодательства. Его поддержал злой как чёрт вернувшийся с побывки в семье старпом, он же парторг сейнера. Его ветвистые рога на время опять заменили антенну местного телевидения. И это было далеко уже не в первый раз — сотрудники местного телеканала к его возвращению в Одессу давно уже соорудили график профилактических работ на местной телебашне в присутствии столь замечательной замены этой самой телебашни.

Когда охрип медный таз и загнулись от бессилия половники с камбуза, дверца в машинное отделение скрипнула и появился старший механик со спущенными штанами, которые он безуспешно пытался привести в порядок.

— Мужики… — засипел очень, очень голый и очень волосатый механик, прикрывая руками мужское хозяйство. — Забирайте! Иначе я за свою семью и за механизмы не отвечаю…

Навстречу страждущему экипажу вышла она — Ника! Вышла, как Афродита из мазутной пены.

— Так, — засуетился старпом, — согласно последним постановлениям партии и правительства, экономика должна быть экономной, пешеходы — пешеходами, больные случайно — здоровыми, снег — из снежинок и так далее… Назначаю собрание коллектива на верхней палубе через тридцать минут! Кто против политики партии и правительства — загранпаспорта с визами на стол и чао на берег!

Эти полчаса для команды показались тёмными веками в истории Европы. Ну, там, инквизиция, всякие эпидемии чумы, оспы, проказы, холеры… Но вскоре (не надо торопить автора) старпом вышел на минутку к экипажу с желанием осчастливить всё человечество:

— Руководству сейнера предлагаю собраться в каюте капитана и ждать меня. Остальным членам экипажа — за работу! И не забудьте, я вам не кто-нибудь, я вам — Сюханов! А эту труженицу Рыбьебфлота, подосланную из самой Америки, я ещё немного допрошу в своей каюте. И не возникать — речь идет о безопасности нашей страны! Я ещё не совсем всё понял с этой лазутчицей.

Руководство собралось в означенном месте. Долгое ожидание скрашивали шутками и антисоветскими анекдотами. Остальные скопились в коридоре. Когда у команды закончился весь запас флотского фольклора, пришёл старпом, покачиваясь, но совершенно трезвый. Он лениво помахал рукой, приветствуя собравшихся:

— Всё в порядке, опасность со стороны врагов нашего сейнера миновала. Рекомендую… Характеристика с моей стороны наилучшая. Даже в городской опере такую шмару хрен найдёте!

— Оформляем, значит? — обрадовался капитан.

— Шо значит «оформляем»? — встревожился боцман. — Нет, даёшь график сначала! Зачем нам бунт на корабле? Люди мы суеверные — сам знаешь! Баба на корабле — быть беде! Без графика если… Да без очереди…

— График будет, — умиротворяющее согласился капитан. — Старпом вот не против…

— Да, Наташке нашей старой до этой пробляди далеко… — согласился старпом.

— Ну, та больно капризной была, ленивой по женской части, не то, что новенькая… — закивал боцман.

— Как оформлять будем? — строго, начальственно спросил капитан.

— Так, Абрамыч, — обратился к капитану боцман, — документы из отдела кадров я тебе все отдал? Отдал. Там всё написано.

— Погоди, читал я их. Там она не буфетчицей записана, а матросом! — вспомнил капитан.

— Да знаю я… Понимаешь, Наташку-то они ещё не оформили, как положено, за нами она ещё числится, — с раздражением буркнул боцман.

— Во как! — изумился старпом. — Ну, никак кадровики работать не желают.

— Вакансия была только одна, да и та… матросом, — почесал голову боцман. — Да, ещё… Нам по новым штатам, согласно министерству, не полагается буфетчица. Ну, не отдавать же её другим!

— Нет, ты эт правильно сделал — девка что надо! Пусть будет матросом-стажёром, юнгой. Не обеднеем — справимся! Сделаем из неё настоящую русалку. Так, завтра, кстати, выходим…

— В Атлантику всё-таки? — вздохнул старпом.

— Да, к этой самой сволочной плавбазе… — развел руками капитан. — Видит бог, сделал всё, что мог. Не получилось…

Наутро, прогудев ревуном, сейнер отправился в плавание, ставшее легендарным среди советских моряков. Легендарным, потому что никто, кроме этого счастливого экипажа, в эту историю так и не поверил.

Перед входом в Босфор экипаж сейнера выглядел изумительно и потому неправдоподобно, чем смутил поднявшегося на борт лоцмана. Вся команда щеголяла в чистейших, отутюженных, накрахмаленных робах и пахла одеколоном «Шипр». Идеальный порядок царил во всём: кубрики стали похожими на гостиничные номера, на мостике всё сверкало и сияло, никакого рыбного запаха, присущего только рыболовецким судам, не было, всё было свежеокрашенно, снасти аккуратно сложены, и ни пылинки на всём оборудовании машинного отделения. Лоцман был как-то немного ошарашен.

Через Босфор и Дарданеллы прошли без происшествий. Лоцман попрощался с капитаном, долго тряс и тряс ему руку, но так и не осмелился спросить о причинах такого порядка и дисциплины на судне. А зря…

Всю вину за такую умопомрачительную чистоту команда возлагала на старпома — он никого без работы не оставлял. В случае даже простого ворчания или брюзжания со стороны работников он вытягивал руку и молча тряс перед носом бунтовщика листком бумаги, на котором очень аккуратно был построен поминутный график свиданий членов экипажа с Русалкой. (Членов — подчеркнуть дважды!) Терять свою очередь в этом графике никто не желал — одним словом, шантаж…

Зазывные любовные рёвы с борта сейнера разносились далеко над волнами Ионического моря и распугивали раскормленные орущие туши чаек. Так трубят лоси во время гона. И наступил день «икс» в этом самом море. В Москве то утро начиналось с некоторой растерянности.

— «Этап внедрения проходит успешно…» — это точный перевод? — спросил у своего собеседника в одном из кабинетов на Лубянке главный контрразведчик Иванов Иван Иванович (Джон Смит по факту), держа в руках лист с текстом перехваченной радиограммы.

— Точный, только они почему-то используют самую слабую версию шифрования… — меланхолично подтвердил самый секретный (потому самый ненужный) контрразведчик Сидоров (он же Ричард Стивенсон).

— Кого, куда, а главное, зачем внедряют? — вслух задумался Иванов (Смит).

— Работаем… — меланхолично ответил Сидоров (Стивенсон).