Ника ничуть не пострадала, попав на излёте своей молитвы в глубоководную канаву вдоль железнодорожной насыпи. (Хозяйка потусторонних сил сама всё-таки стала на время полёта православной верующей). Она не знала, в какой стороне находится Ленинград, и побрела наугад вслед за группой матросов по шоссе. Только начинало светать, и на шоссе, куда вышла Ника, никого кроме них не было. Матросы попались ей дружелюбные и деловитые — вдоль шоссе тянулись в сторону города лесопосадки, и парни в тельняшках все как один оказались знатоками ботаники. Она за раз научилась из васильков, ромашек и одуванчиков плести венки и подтирочный материал. Моряки по очереди ораторствовали на темы экологии и безрассудности флотской службы на квантовом уровне. Всё это излагалось добросовестным русским матом. Была у них даже попытка передраться между собой из-за некоторых философских разногласий, но Ника сама установила очередь, и примирение состоялось в кустах по новой очереди.

В автобусе со снятой дверцей со стороны водителя (очень жарко), в который позже её усадили и заплатили за её проезд очень довольные чем-то моряки, было многолюдно и шумно. Автобус тронулся с остановки, а моряки долго ещё вслед махали своими бескозырками. Нике уступил своё место бравый, слегка нетрезвый боцман в пижамных штанишках, в фуражке с «крабом» и в кителе с шевронами. Он был вскоре безнадёжно, мгновенно очарован незнакомкой, плохо знавшей русский язык. На вопрос подозрительных попутчиков, а не шпионка ли эта американская проблядь, рявкнул так, что у водителя автобуса вылетел руль из рук и покатился по проезжей части.

— Молчать!!! Шпионка, еб вашу мать, шлимазлы, вы знаете, что такое шпионка?! Шпионка — это та блядь, которая мне этим утром мои брюки обменяла на эти… эти вот штанишки своего мужа! — и показал, показал-таки всем сочувствующим пассажирам свои полосатые пижамные штаны с прорехами по швам и небывало миниатюрного для него размера.

— Сам неудачник непутёвый, а всех шлимазлами ещё обзывает… — возмутилась женщина в бигудях на голове. (Бывает такое в нашей жизни. А с кем не бывает? Торопилась на работу и ещё не проснулась и потому всё вокруг воспринимала как продолжение дурного сна.)

— Бигуди сними, гадюка очкастая, — огрызнулся боцман.

Женщина охнула, нащупав на голове бигуди, и замолчала надолго.

— Шо такое знакомое? — всплеснула руками дородная одесситка, увидев наряд боцмана. — Товарищ боцман, а вы шо, пытать себя пробуете?

— Ещё чё… — уныло ответил боцман.

— Я скажу вам так, шо я эти штанишки не путаю с дорожными знаками — это штанишки Абрама Давыдовича! Профессора из консерватории. Я ж ему укольчики ставлю по необходимости! Я сотрудничаю с им как медсестра на дому…

— Сомневаюсь, смотря какая на вас талия! Это не вас на должность самозванки на вокзале приглашали? Я имею там работу штатной свидетельницы в отделе линейной милиции, — удивилась самая крупная женщина в автобусе, занявшая сразу два пассажирских места.

— Так, закрыла свою витрину срама! — ответила ей медсестра и громко произнесла: — Товарищ боцман, а ви повернитесь к водителю передом…

— А почему это не задом? — удивилась совсем уж хлипкая старушенция, доставая из своего ридикюля тяжеловесные очки. — Спереди мужчины выглядят и вправду привлекательней.

— А потому, шо я этими самыми руками, — протянула руки медсестра к остальным пассажирам, — на этих самых штанишках заплатку делала и резинку на поясе меняла, а там между ног я штопала!

— Я ж, конечно, молчу… Раз профессор… уважаемый человек! — призадумался боцман.

— Да у него счас новая жена… Ви со старой или с новой штанишками менялись? — не унималась одесситка с медицинским образом жизни.

— Да какая к чёрту разница?! — взвыл боцман.

— Не кричите так шумно! — возмутилась другая старушенция в шляпе с перьями на передней площадке. — Вы не на Привозе, шобы так тайно торговаться с чужими мужьями за всякими штанишками!

— Ты-то вообще молчи! Мочалка Древнего Египта! Не тебя спрашивали! — заорал боцман, оглядывая неравнодушных одесситов.

— Молодой человек, ви — контуженый? — возмутилась дама в шляпе.

— За контузию спроси клумбу — я на неё с третьего этажа сегодня упал, — огрызнулся боцман.

— Я не скажу за всю Одессу, но Абраму Давыдовичу новую жену многие рекомендовали… — вмешался в разговор заспанный вспотевший толстый мужчина в пиджаке на голое тело и с авоськой с бутылками пива и кефира.

— Мужчина, шо вы-таки молча прижимаетесь ко мне? — раздался женский голос с задней площадки автобуса.

— Мадам, мне по-большому стыдно за такую давку… — с хрипотцой ответил из глубины площадки невидимый обладатель баритона.

— Тогда уберите свой большой стыд и срам в другую сторону — я не собираюсь изменять мужу прямо здесь.

— Женщина, не направляйте его на меня. Я девушка порядочная и совсем не замужем! — взвизгнула девушка в полураспахнутой блузке с растрёпанной причёской и пластырем под правым глазом. Она поправила руками груди и оперлась локтем на соседа.

— Гражданин с большим стыдом, люди-таки едут на работы — не терзайте всех подозрениями, — возмутилась кондукторша со своего сидения у задней двери.

— Да, мужик, зачем обнадёживать всех сразу? Тебе одна уже согласилась, что не здесь мужу надо изменять, — с завистью в голосе рассудил толстяк с авоськой.

— Товарищ боцман, шо ви, как акушер, лапаете эту шмару? — повернулась к моряку с Никой кондукторша. — Товар на вид импортный, но посмотрите на эти засосы выше талии. Это мой комплимент…

— С девками продажней империализма нам не по пути! — поддержал кондукторшу прыщавый очкарик с тубусом под мышкой.

— Слухай сюда, комсомолец, ты — член профсоюза? Ах, нет? — увидев отрицательное движение головы очкарика, восхитился боцман. — Тогда для твоего спинного мозга сообщаю новость: только члены профсоюза имеют-таки империализм своим оскорблением! Ну-ка, рулевой, притормозни чуток!

Шофёр послушно притормозил автобус и очкарик, получив пинок от боцмана ниже поясницы, вылетел на тротуар. Это вызвало взрыв возмущения в салоне автобуса:

— Товарищ боцман, — заверещала медсестра, — юношу и так обделила судьба своим обрезанием в синагоге, так ищо ви…

— А шо, разве это в синагогах снимают скальпы с членов общества? — удивился боцман.

— Мерзавец… — заохала женщина, готовая отдаться где угодно, но только не в автобусе. — Такие, как ты, позорят нижнее белье флота…

— Мадам, на мне его нет… — повернулся к ней боцман. — И если что, то я согласен надеть трусы только адмирала, когда по возрасту мне нечего будет прятать.

— Я-таки знала, — заволновалась старушка — мочалка Древнего Египта. — В нашем дворике одно только женское бельё сохнет, хотя полным-полно мужчин…

— Мода сейчас такая, — съязвила девушка с пластырем под глазом. — Все ждут адмиральских трусов…

— Какой склочный базар, а ещё правительство этим попрекаете, — возмутился боцман и, подхватив Нику на волосатые руки, потребовал от водителя остановки. Водитель с огромным носом, на голове которого едва удерживалась кепка — «аэродром», боязливо показал на вращающийся вал рулевой колонки без руля:

— Дарагой! Доедем, да?

Автобус без руля и паники одесситов прекрасно помнил свой маршрут — доехали быстро и без происшествий. Боцман привёл Нику на какое-то судно, где по вполне понятным причинам избавился от своего неудобства на себе. Ника поняла, что она схватила удачу за хвост. Боцман не возражал против искусства её умелых рук. Ещё через какое-то время они уже торопились в отдел кадров Черноморского пароходства. Успели.

— Фимочка, за шо так этот боцман нервничал? — опасливо поглядывая в сторону закрывшейся двери за посетителями и прикладывая медный пятак к синяку под глазом, спросил свою сотрудницу старший инспектор отдела кадров.

— Соломон Аркадьевич, а ви как нервничаете за обеденный перерыв? Сколько ви на мине колготок от нервов порвали? Я вас умоляю — боцман тоже человек… С такой-то импортной кралей. А мой муж только и знает, как батрачить мне за мои новые колготки! Надо теперь уборку в кабинете провести, стул поломатый и вазу заменить…