Спецоперация американских дипломатов прошла удачно: турок с волосатой грудью, предав ислам, крестился и клялся, что у него с этой… ничего не было. Гости в чёрных очках и с чёрными-пречёрными пистолетами отобрали у него халат и, накинув его на голую, обессиленную, но временно удовлетворённую девушку, увезли её в гостиницу. Стоимость халата по американской привычке турку не возместили, хотя ему это страшно не понравилось.

В гостинице выяснилось, что документы стажёрки имеют сомнительный вид — по ним она вообще-то направлялась то ли в Ленинград, то ли в Подмосковье! Да не куда-нибудь, а в спортивно-молодежный лагерь, где и должна была не только совершенствовать свои познания в русском языке, но и участвовать в «народной» дипломатии со своими сверстниками. Были тогда такие программы международного сотрудничества…

После путаницы документов Ника попала на приём в отдел кадров городского отдела народного образования Одессы. Всего две недели потребовалось Нике, чтобы испортить репутацию советской педагогики в глазах подростков из пионерского лагеря, куда её отправили служить пионервожатой. Педагогика после стольких десятилетий успешных диверсий против советских детей выбросила белый флаг.

…Трещал пионерский костёр, вкруг него собрался очередной отряд, готовясь перед отбоем проорать гимн пионерии:

И эта ночь, да и другие, была не просто синей, а бесстыже синей, как глаза старшего пионервожатого, студента-медика, делавшего с голой Ники зарисовки для пополнений иллюстраций к его учебнику по гинекологии. Сорванцы из его отряда сравнивали позы в тетрадках с тем, что им удавалось подглядеть у Ники и мужчин из персонала лагеря. Тетрадки с картинками (голубоглазый был отменным художником) пошли по рукам. Дошли они и до тех, кто не был испачкан грязными помыслами. Руки заведующей пионерлагерем затряслись, потом заколыхались её полные плечи от рыданий, чуть позже покачнулись и ходуном заходили ночные облака. У педагогического коллектива земля ушла из-под ног.

Тихо и незаметно, пока дети Страны Советов взрослели в своих снах, взрослые вывели Нику на дорогу и пинками указали ей направление в сторону светлого будущего. Рассвет озарил натурщицу в кузове грузовика. Она блаженствовала в объятьях двух пожилых колхозников на мешках молодого картофеля. В колхоз она не захотела ехать, как ни уговаривали её толпы спекулянтов и тружеников села на Привозе. (Предложение стать ударницей-дояркой её не прельстило).

— Фи… — поняв, что её ждут просто трудовые будни на ферме и вряд ли останется время на личные потребности, произнесла Ника.

— Дэвишка, — согласился с ней местный донжуан грузинского происхождения. — Будеш у нас, я тибэ сразу в ансамбль «Орэра» к самому Вахтангу учиться отдам… за валуту.

Это был классический Гиви. Гиви в рубашке не нуждался, толстая шерсть его тела, напоминавшая роскошную шубу, надёжно скрывала возможные физические недостатки и цвет кожи. Но тут в митинг, в центре которого была Ника, прикрывавшая грязной мешковиной свои срамные места, вмешались одесские портовые проститутки — шмары протокольные, условные комсомолки и настоящая криминальная интеллигенция нелегальных свобод. С криками и лозунгами (не имею права озвучивать сей интеллигентский срыв, прости хосподи!), Нику избили, и портовая интеллигенция Одессы сдала её с потрохами резиденту американской разведки Додику Ландау. Тот после небольшого совещания со своей совестью под охраной двух одесских милиционеров отправил её к американцам. Выше опасности предать присягу Америке он ставил опасность заражения себя гонореей. (А шо бы вы решили, увидев избитую Нику в мешковине?)

Сотрудники дипмиссии вспомнили все молитвы при её появлении. Их набожность привела всю дипмиссию в действующую церковь, где к ним отнеслись очень настороженно. Но за неимением храма западных конфессий пришлось дипломатам, соблюдая меры конспирации в стране победившего атеизма, идти на поклон к православному священнику. Поп согласился им помочь. Нику завели за церковь, к входу на кладбище, где её встретил дьякон. Он внимательно осмотрел её, заглянул в рот, пощупал пульс, приложив свою руку к её лбу, на взгляд определил температуру по своей руке и вынес диагноз:

— Похоже, что больна бесами. Требуется лечение. Оставьте её нам с отцом Григорием, а там видно будет.

Заметив суетливые движения дипломатов, зашаривших руками по своим карманам, меланхолично заметил:

— Ну, если нет рублей, то можно и валютой. Здесь всё-таки Одесса. Но только по нашему курсу — пять к одному. Пять долларов за рупь.

— Как так? — удивился один из дипломатов с приклеенными усами. — На Привозе за доллар дают три рубля…

— Это если продавать. А если покупать, то пять к одному, и торговаться здесь — совести вредить… — деловито ответил дьякон. Получив деньги, он, смачно плюнув на пальцы, пересчитал их и спрятал за пазухой.

— Дорогой у вас тариф… — задумчиво произнёс дипломат в чёрных очках и с окладистой, но тоже не со своей бородой.

— Так то ж нечистая сила, да ещё импортная. По-русски, это я вам говорю, они ни бельмеса. Придётся их брать святой абракадаброй на кириллице. Вот как-то так… Заберёте одержимую дня через три, когда всех бесов да демонов изгоним. В окне, вон там, в сторожке за кладбищем, будет выставлен горшок с большим кактусом. На калитке будет повешен траурный венок с надписью на ленте: «От осиротевших коллег». Предосторожность не помешает. С советской властью шутки плохи…

— Какой ещё абракадаброй? — дошло, наконец, до атташе консульства по шпионажу.

— Вот непонятливый, а ещё шпион. Дешифровка… дешифровкой… Допрашивать ваших бесов буду и всякое такое по обстоятельствам… И расценки… Ну, как коллега коллеге — стрёмно в наш век сомневаться в порядочности друг друга.

Через неделю в окне сторожки появился кактус, а на калитке затрепыхался венок с бумажными цветами. Навстречу дипломатам из сторожки вылез дьякон в женских розовых панталонах и большим медным крестом на волосатой груди. К калитке по тропинке меж могил шёл, еле волоча ноги, отец Григорий. За ним с самым смиренным видом, потупив глаза, шла Ника. Измождённый вид священников не допускал сомнений в добросовестности их деяний. Кладбищенский сторож, охая и крестясь на ходу, подтянул семейные трусы и скрылся среди зарослей кустарников и надгробий. Отец Григорий, подойдя к дипломатам, протянул ладошку, то же самое сделал и дьякон.

— Почти всех бесов изгнали, чуток вот осталось… — со слезой в голосе обратился к гостям отец Григорий. — Ну не признают импортные бесы советских законов…

Дипломаты переглянулись, взяли за руку Нику и побрели прочь.

— Да, с такими коммунизм не построишь… — обернувшись к попрошайкам, пробасил переодетый в женщину в роскошном женском белокуром парике сотрудник американской дипмиссии и затопал в ботинках на каблуках-шпильках вслед за своими коллегами, потряхивая тремя искусственными грудями. (Ну, чтобы не привлекать лишнего внимания).

Пришлось дипломатам искать другой выход из такого лабиринта сложившихся обстоятельств. Не нашли. Запросили помощи у Госдепа. Там после недолгого молчания сообщили, что знать никого не знают. И посоветовали поплотней закусывать и не чередовать водку с травкой. Дипломаты признали мудрость заокеанского начальства. Затем приступили к эвакуации бесов, поселившихся в столь юном и, надо признать, в прекрасном теле. Хозяйку потусторонних сил снабдили новыми документами, деньгами из кассы взаимопомощи одесских таксистов, привезли на вокзал и не спускали с неё глаз, пока поезд под вопли по-южному темпераментных провожающих не тронулся в путь. Бесы не дремали…

Дипломаты были уверены в том, что наконец-то этот поезд умчит странную девушку в Ленинград. Ведь они её сами посадили в вагон и долго на перроне махали вслед уходящему поезду, не скрывая своей радости от прощания с ней. Они даже всплакнули от привалившего к ним счастья. (Повторю: бесы не дремали). Как-то слишком уж быстро в её вагоне все женщины приревновали Нику к своим мужьям — из открытой сердобольной проводницей двери тамбура она на полном ходу отправилась в свободный полёт.