— Типун тебе на язык! А вы что, застряли? Какая ещё там пенсия?! Вперёд! — рявкнул командным голосом кто-то из генералов в бункере, продирая кулаками заспанные глаза.

Офицеры быстро ретировались в подлодку и задраили люки. Подлодка, пугая коров сиреной, двинулась куда-то наугад. Ещё грустней пришлось подлодке по вине операторов, оказавшихся в Канаде. Услышав хохляцкую речь коренных граждан Канады (потомков горемычных переселенцев) на кукурузном поле, её командир, чуть не плача от злости, накинулся на своего штурмана:

— Да дадим мы тебе отпуск, дадим! Хохол ты драный, Михайличенко! Только на хрена ты опять завёл нас на родные степи своей Украины? Сусанин ты хренов!

— Земляки! Громадяни! — не обращая внимания на обещания своего командира, обратился к селянам штурман.

— Москали тоби земляки, — парировали заморские селяне и вытащили из-за своих пазух обрезы.

— Распрягайте, хло-о-пцы, кони… — запел во всё горло моряк, соскучившийся по степным родным просторам.

В бункере оживились и стали подпевать. Чудная песнь горилкой разлилась по канадским просторам. В дверь командного поста управления постучали. Вошёл официант во фраке, но с аксельбантами и при погонах, и провозгласил:

— Время приёма пищи!

С этим трудно было не согласиться. Валом вползли в столовую стратеги и свита из местных офицеров. Они довольно быстро разобрались со всеми загадками кулинарии в виде первых и вторых блюд, оформленных на обеденных столах лучшими армейскими поварами. Эти загадки для них были просто тьфу! Не то, что ребусы и кроссворды в детском журнале, где по требованию Министерства образования к просто рисункам и ребусам стали добавлять пояснения для случайных читателей в генеральских мундирах. Вот где разыгралась фантазия детских художников. Обед закончился чаепитием с тостами. (День, как видите, был в самом разгаре).

Пока генералитет обедал в бункере, случился уж совсем неправдоподобный казус, и где бы вы думали? В стране, победившей религиозное мракобесие, в центре её, прямо за Садовым кольцом Москвы. В трёх сантиметрах от Самотлора, рядом с тундрой (по карте).

— …Мужики, я больше не могу… — выдохнул дюжий вояка в погонах прапорщика.

— Молчи, гнида! — хором отозвались остальные вояки, изображавшие из себя потомков древних бурлаков: они все были запряжены в хомуты и шлеи и волокли за собой передвижной комплекс МБР.

— Ну, братцы! — взмолился прапорщик.

— Гляди-ка! — заорал командир дивизиона МБР, поскользнувшись начищенными сапогами в грязной луже. — Гляди-ка, олени!

Вояки в насквозь пропотевших гимнастерках с очумевшим видом остановились, разглядывая мираж в сельском варианте, но в тундровом исполнении. (Во многих случаях подобные видения обзывают пейзажем). И правда жизни не подвела полковника: на склонах сопок, выстроившихся в шахматном порядке, бродило несметное стадо оленей. Бойцы ракетных войск слегка приободрились было, но тут же приуныли: бегать ведь за оленями они как-то не приучены, но, согласно воинской присяге, им придётся это сделать. На разведку вызвались идти с собственного согласия полковник и пара в насквозь промокших от пота комбинезонах офицеров.

— Эй, мужик! — командным басом остановил вечные раздумья вальяжно отдыхавшего неподалёку на нартах пастуха полковник.

— Чиво надо? — безмятежно откликнулся абориген тундры.

— Подь суды! — подозвал его полковник. — Поговорить надо…

Пастух нехотя слез с нарт и доковылял в своих летних меховых унтах к полковнику.

— Чё надо, начальника?

— Слышь, чукча, не я — Родина требует твоих оленей запрячь и доставить вверенные мне ракеты на боевые позиции. Понял?

— Начальника, я — хороший человек, но я не коммуниста.

— Понял, есть «огненная вода», есть соль и спички, — с разумом у полковника, несмотря на его высокое звание, было всё в полном порядке.

— Мне этого не надо, начальника… — жалостливо оглядев полковника, сообщил чукча.

— Слышь, чукча, кончай выпендриваться! Спирт у нас есть, ты слышишь? — смутился полковник.

— Слышу, начальника, слышу… — вздохнул оленевод. — Мне другое…

— Чё?! — изумился полковник. — Нет, товарищи офицеры, нет, вы слышали? Чукча! Чукча от спирта отказывается!

Офицеры обомлели и закашляли, чтобы прийти в себя от такого дива дивного в условиях российской тундры. После таких слов чукчи средь бела дня заполыхало северное сияние, на Сахаре закрутилась снежная метель, а в Антарктиде полярник, выйдя из своего зимовника, с изумлением увидел на взлётной полосе ледового аэродрома японок в кимоно, танцующих с букетиками сакуры в руках под аплодисменты пингвинов. И никто, никто этим явлениям не удивился. (А что вы хотели после такого случая в тундре?)

— Начальник, не шуми так много, — вздохнул оленевод, — в тундре мы…

— И чё?

— Эхо здеся такое — от Москвы и до звёзд… Мимо Америки. Там могут всё услышать… — намекнул чукча на сложную международную обстановку.

— Чукча, помоги, а со звёздами мы сами справимся, — бравый полковник оторвался от жизни обычных чукчей, оторвался от их реальности, оторвался.

— Не хочу, начальника, совсем не хочу… — с этими словами чукча повернулся и зашагал было обратно к своим служебным нартам, но его остановил полковник, вконец растерявшийся от такого поведения перед Вооружёнными силами СССР какого-то там оленевода.

— Слышь, ты, дитя снежинок и керосиновой лампы, говори, чё те надо? — теряя самообладание из-за строптивости оленевода, предложил полковник.

— Начальника, — с горестным видом призадумался оленевод, — пианино надо.

— Чё?!

— Жена… совсем плохо. Не даёт. Гайдна любит… Дивертисменты и сонату для фортепьяно ре мажор… — обречённо пыхнул трубкой чукча.

— Чукча, по-по-повтори… — поперхнулся полковник.

— Гайдн — соната ре мажор, Шопен — опус четыре, соната номер один, до минор…

— Чукча, а гитара сойдёт? — вытерев вспотевший лоб фуражкой, сдался полковник. — И три, три канистры огненной воды!

— Начальника, тундра не базар. Гитару сопрут, а фортепьяно… Да по следам в снегу… — мечтательно закатил глаза чукча.

— А дети у тебя есть? — пытаясь что-то сообразить, перебил чукчу полковник.

— Есть, начальника, — кивнул чукча.

— Чукча, олени… Ну вот чё с нами власть советская творит, а, товарищи офицеры? — полковник выглядел явно растерянным, чего с ним не бывало даже в пору его курсантской юности.

— Наша власть нас окультуривает… Пианино… — бесстрастным голосом произнёс чукча.

— Да где ты его ставить будешь? — взорвался полковник. — В чуме своём?

— Обижаешь, начальника, в яранге! Какой чум? — обиделся чукча.

— Товарищ полковник, у нас в доме офицеров рояль есть… — подсуетился майор из свиты, с ожесточением растиравший щеки от обморожения.

— А это ещё что такое? — не понял полковник и с надеждой в голосе обратился к строптивцу. — Чукча, эта херня вместо пианина пойдёт?

— Ну, если только Бехштейн… — задумчиво ответил чукча.

— Может, Бекстайн? — вытянув шею, уточнил самый высокий и худой из офицеров в очках, переминаясь с ноги на ногу.

— Бехштейн, хотя это одно и тоже. Кто как произносит… — равнодушно посасывая трубку, согласился чукча.

— Связь мне! — приказал полковник сопровождающим.

Офицеры ринулись в разные стороны, но связь мгновенно была обеспечена. Полковник подул в трубку телефона. Она откашлялась, высморкалась и гнусавым голосом только что смогла то и доложила:

— Есть, товарищ полковник!

— Смотри у меня… — согласился полковник с дипломатичным ответом телефонной трубки и повернулся к чукче:

— Так, забыл, спрашивал или нет, — полковник пригнулся к сидящему на корточках чукче и шёпотом добавил: — Дети у тебя есть?

— Есть, — меланхолично ответил абориген арктических просторов. — Три мальчика и пять девочек. И все в школу ходят.

— Скоко-скоко? — слегка и очень неожиданно для себя удивился полковник.

— Восемь, однако…

— Скоко? Восемь? Да что ж ты хочешь, чукча? Потому и не даёт. Ско-олько же ей, бедной, рожать? — посочувствовал чукчихе полковник.