На чердаке одного из домов глава семейства яростно в пороховом дыму, кашляя и чихая, наугад отстреливался от всего мира именно из дуэльных пистолетов, которые ему своевременно и трудолюбиво успевали заряжать и подносить все члены его семьи. А недалеко от его дома, у распахнутой калитки стоял его сосед Байрам — потомственный ночной сторож городского универмага. (Очень уважаемый в городе человек!) Но стоял он недолго. Поняв, что происходит что-то совсем неладное, молча вытянул руку в сторону распахнутой калитки и стал сжимать и разжимать пальцы. Ему в эту руку его мать вложила армуд-стакан с чаем. Он так же, не говоря ни слова, выпил чай, а пустой стакан бросил через плечо и, снова вытянув руку, стал сжимать и разжимать пальцы. Жена оказалась подогадливей и вложила ему в руку английский карабин времён гражданской войны в Закавказье. Байрам стрелял из этого карабина так, что если бы об этом узнал его творец-конструктор, сказать что он бы удивился, значит, ничего не сказать. Карабин в руках Байрама (с его слов) стрелял как высокоскоростной пулемёт — даже заряжать его просто не было времени.

Со следующего дня свидетели организовали платные экскурсии по больнице. Свидетелей оказалось всё-таки чуть меньше, чем экскурсантов. У ворот больницы появился картонный указатель со стрелкой и надписью «Эксурксия». Под указателем на табурете сидел джигит в кепке и лакированных штиблетах и принимал плату за вход. Билеты были почему-то трамвайными, по три копейки каждый, но джигит брал за них по рублю. Впрочем, каждый мог, заплатив рубль, отмотать себе билетов на любую сумму. Кассир был нежадным. Но если находился какой-нибудь бдительный (недоверчивый) советский гражданин, то джигит монотонно, без злобы просвещал такого:

— Пачему билеты трамвайные? А тебе трамвай нужен или экскурсия? Трамвай остановкасы ордады (трамвайная остановка там), бурда (а здесь) — экскурсия. Ми не ишаки. Бесплатно ми не работаем. Адын рубэл — бир манат и иды сматри, да…

После этого нравоучения джигит не глядя разматывал полкатушки и, приняв законный рубль, с брезгливым видом швырял его в картонный ящик со словами:

— Сдачи не дам! Хочешь, ещё билеты дам?

Наведением порядка и выявлением самозванцев среди гидов занялись короли городских бездельников — Гянджа лотулар. Экскурсоводы собирали свои группы и начинали просвещать любопытных горожан одинаковыми словами:

— Мы находимся на территории Первой городской больницы. Здесь когда-то был приёмный покой… Дальше вы видите то, что осталось от кардиологического отделения…

Больницу долго потом приводили в порядок. Потери были огромными: пропали ковёр и напольные часы из кабинета главврача и единственный тогда служебный цветной телевизор в этой части города, запасы стройматериалов у завхоза, новые одеяла и простыни у сестры-кастелянши, у всех служебных машин больницы слили бензин и слямзили запчасти, исчезли новые шиферные листы с крыши хирургического корпуса. Испарились новые двери и окна после недавнего ремонта отделения травматологии.

Медицинский персонал лечебницы воздевал руки к небу, прося Аллаха и на всякий случай советскую власть покарать виновных. Советская власть, ковыряя пальцами в носах, поглядывала на те же небеса, втайне тоже призывая к сотрудничеству высшие силы. А небеса были немы и глухи…

И вот, лёжа с загипсованными частями тела в полуразрушенной палате с заколоченными фанерными листами оконными проёмами вместе со своими жертвами, Видади-баба капризничал. Он отворачивался от тщетных попыток дежуривших по очереди у его кровати родственников покормить его, ворчал и с тоской поглядывал в окно. За окном на толстой ветке бродячий кот из числа породистых акробатов тщательно вылизывал свое хозяйство. В палату с ведром и половой тряпкой вошла широкобёдрая санитарка и принялась вручную мыть полы. Когда она, двигаясь задом, придвинулась к кровати старого джигита, тот здоровой рукой невольно погладил её ягодицы под грязно-белым халатом. Не только санитарка замерла от изумления.

— Жениться мне надо… Пять лет один живу… — посмотрев на свою руку, задумчиво сказал Видади — баба.

— Вах, какой мудрый человек! По кабинетам тогда времени ходить не будет… — с одобрением отозвался с загипсованными ногами и перебинтованной головой хозяин злополучного кабинета с соседней кровати. Он поправил милицейский китель с погонами майора, лежавший на прикроватной тумбочке, и с интересом стал слушать озадаченных родственников Видади-бабы. Волю уважаемого человека, главы рода, родственники оспаривать не стали. Стали рассуждать о деталях.

— Отец, слушай, есть у меня знакомые, а у них есть родственница — двадцать пять лет, совсем старая — никто замуж не берёт! — предложил свой вариант старший сын мудреца.

— Такая страшная? — подозрительно фыркнул Видади-баба.

— Как страшная? Дом есть, сад большой, курятник тоже большой, тридцать, тридцать барашков!

— Нет, барашков я каждый день перед собой вижу… — огорчился окончательно патриарх.

Вскоре привезли ему из отдалённой деревни девушку аппетитнейших форм и нежнейшего возраста по разуму и справили свадьбу. Свадьба запомнилась всем — передрались даже старухи! Сам Видади человек десять успокоил своей табуреткой. (Нет, не той — ту забрали как вещественное доказательство). Просто родственники невесты неправильно поделили почётные места в праздничном махаре. Гасан тоже был там: он сидел за двумя тарелками плова, ел и описывал в протоколе происходившие на его глазах нарушения общественного порядка. И если какой-нибудь неудачливый джигит после пропущенного удара подбородком цеплялся за край стола вблизи него, Гасан хладнокровно шарил у пострадавшего по карманам пиджака и, найдя паспорт, сверял с ним имя джигита с записью в протоколе. Паспорт он запихивал в свой планшет и, обращаясь к джигиту, советовал:

— Слющай, ты чё здесь делаешь? Иди давай к людям! — и после этого отшвыривал его в самую гущу дерущихся людей.

Видади-баба сбрил бороду, помолодел, стал следить за модой тридцатилетней давности и исправно потом каждый год становился отцом. Как говорится, мужчина — садовник, а женщина — дерево. У хорошего садовника даже на ёлке персики с абрикосами вырастут. А у плохого садовника даже на черешне шишки сосновые зреют. И такой большой урожай шишек чужих бывает, я вам скажу… Но сплетничать не буду.

А вот кому не повезло, так это косому Ахмеду — главному городскому зеваке. Он был по ошибке запелёнат бинтами и обмазан толстым слоем гипса. Да ещё и положили его на живот. Ошибку исправлять не торопились. И вот почему. Когда наутро в его палате появился фельдшер Физули Магеррамов, звероподобный, богатырского телосложения человек с огромным шприцем для выполнения назначенных процедур больным, то больной, к которому он направился с инструментом наперевес, почувствовал себя настолько хорошо, что отблагодарил его пятирублевой бумажкой, и взглядом и указательным пальцем перенаправил медицинскую угрозу на задницу Ахмеда.

Магеррамов слегка удивился, но не стал спорить, как обычно, а, спрятав купюру в нагрудный карман белого халата и подойдя к кровати несчастного, со всей дури всадил в него этот слишком уж большой шприц. Чудное косоглазие Ахмеда достигло своего совершенства. Он потерял сознание с открытыми глазами. С этого случая не только коллеги Ахмеда по палате стали откупаться от Физули деньгами и молча показывать ему в сторону загипсованных ягодиц, но и больные из других палат. Пациенты иногда даже на костылях, застигнутые где-нибудь в коридоре или в фойе врасплох назначениями лечащих врачей, приводили за собой фельдшера в прославленную палату и, показывая на кровать Ахмеда, не торгуясь, расплачивались и не задавали глупых вопросов. Каждое утро фельдшер толкал перед собой двухъярусную тележку, нагружённую шприцами в ванночках из нержавеющей стали и озирался в поисках подходящих жертв лечения, сверяясь по листку бумаги с фамилиями оных. Жертвы деревенели, но тут же получив подсказку шёпотом и жестами от бывалых больных, немедленно изыскивали в карманах своих больничных халатов суммы согласно прейскуранту Магеррамова. Прейскурант был написан на картонке и прикреплен к тележке: