— Вах, к чему мир идет, о, Аллах! — согласился с ним Видади-баба.

Долго ещё они приходили в себя от таких новостей.

Да, так, как прежде, эта идиллия мирной жизни улиц и переулков участка Гасана после взбучки, полученной им от начальства, продолжаться не могла. Время, само время, так небрежно распахнутое летним зноем, остановилось в задумчивости, а затем, обливаясь студёным потом, стало собирать в себе все неприятности и события в этой части города. И не просто собирать, а ещё и приумножать!

…Вечерело, стало многолюдно на улицах. Многие горожане возвращались с работы, а кто-то с базара с сумками. Всех встречали чумазые загорелые дети и неработающие пожилые женщины. Привычную картину вдруг нарушили женские визг и крики. На небольшом перекрёстке крепко вцепились друг другу в волосы две прежде дружные соседки. Рядом стоял Гасан со служебным планшетом и неторопливо что-то писал на листке бумаги.

К женщинам подбежали их мужья и попытались разнять дерущихся.

— Что ты стоишь и не разнимаешь? — крикнул один из них Гасану.

— Да вот не знаю, ходил Тофик к твоей жене или нет. Драться стали сразу… Непонятно пока. Если ходил, то разбирайся со своей женой сам, — невозмутимо ответил участковый, слюнявя химический карандаш.

Мужчина перестал разнимать и, выслушав ответ, принялся сам избивать жену.

— Э, подожди её бить — дай послушать! Так интересно… — покачал головой Гасан, переворачивая лист блокнота.

В этот момент другой мужчина оторвал наконец свою жену от её теперь бывшей подруги.

— Слышь, Дамир, — обратился к нему Гасан с невозмутимым видом, — пока Сабир, — кивнул он в сторону другого мужа, — разбирается со своей женой, дай послушать, что твоя хотела от Тофика и, — заглянув в свой листок, добавил, — ещё от какого-то Джавада!

Бедная женщина с растрёпанными волосами тут же попала из огня да в полымя.

— Э-э, что тут за лезгинку мне устроили? — возмутился наконец участковый. — Ну, ладно руками, но ногами зачем? Пожалей хотя бы свои туфли, мужчина! Они у тебя старые — ты их сними и бей дальше.

Потом он всё-таки он оторвал мужчин от их прелюбопытного для всех зевак занятия и продолжил расследование.

— Послушайте, женщины, давайте по очереди рассказывайте! Я записывать буду. Тут так много интересного. Даже я этого не знал.

— Что записывать, что записывать? — рассвирепел Дамир. — Я дома слушать буду!

— Да, правда! — не менее злобно фыркая слюной, заорал Сабир.

Женщины поняли, что их ждёт, и заорали в один голос:

— Люди (джамаат, то есть), он же меня зарежет!

— Эй, кто кого тут резать собрался? — схватился за кобуру Гасан и обратился к мужьям: — Пошли, где тюрьма, знаешь?

Зря веселились очевидцы и потешались над неверными жёнами. С того вечера жизнь на участке Гасана резко изменилась: жители разбивались в группы по родственным и дружественным связям, и эти группы взаимно ненавидели друг друга. Что только ни происходило: через заборы в окна домов летели камни и разбивались стекла — Гасан писал протоколы. В курятнике дохли отравленные курицы — Гасан проводил экспертизы со своей, уже ставшей известной всем, лупой. Кто-то испачкал бельё, развешанное в нескольких дворах — Гасан провёл расследование. Кто-то сломал калитку и скамейку у одного из домов — Гасан провёл митинг, на котором старому Видади угодил чей-то табурет в голову. Массовые жалобы стали всё больше и больше тревожить сонливых, но очень важных владельцев разных кабинетов. Гасан и тут достойно проявил себя — провёл экскурсию и не одну по своему участку для властей города, призывая жителей к покаянию и примирению.

Он даже, ну, почти разоблачил банду, грабившую сады на его участке. Банда состояла из малолетних преступников и потому, не разоблачив её ещё окончательно, Гасан по ходу расследования ликвидировал шайку из четырёх обкуренных анашой демобилизованных солдат, вернувшихся со службы домой на соседнем участке. Дембелей побили и заставили срочно жениться на дочерях из пострадавших от разорения садов семей. (Малолетняя банда — в ней состоял автор — искренне порадовалась счастью молодожёнов и в честь таких праздников совершила ещё один удачный рейд по уцелевшим садам).

Но больше всего повезло старому Видади-бабе. Слоняясь в поисках истины по коридорам и кабинетам разных учреждений со злосчастным табуретом в руках, он правду так и не нашёл и то ли от обиды, то ли от полученной травмы принял решение жениться. Вот как это произошло…

Видади-баба совершал многочасовые хождения по коридорам учреждений, которые ему рекомендовали знатоки — продавцы из киосков «Союзпечати». Он проходил не по одному разу из одного конца коридора с кабинетами до другого. И почти каждый раз владелец последнего коридора направлял его в обратный путь. Но продолжалось это недолго. В одном из кабинетов какой-то большой начальник, увидев посетителя с занесённой над своей перебинтованной головой табуреткой, неправильно оценил намерения вошедшего и слишком поспешно покинул помещение через окно. Кабинет находился на втором этаже здания городского УВД. Под окном о чём-то беседовали трое сотрудников этого учреждения. Видади-баба вначале потерял дар речи, а подойдя к окну и выглянув из него, чтобы понять, куда обычно убегают от него начальники, вначале потерял равновесие а потом и сознание от увиденного. Табуретка из его рук выпала и угодила точно в пятого милиционера, опрометчиво поспешившего на помощь своим раненым коллегам. Своей мудрой, но туго забинтованной головой виновник происшествия в результате падения попал в стеклянные дверцы шкафа с документами. Полки высоченного шкафа были перегружены. Тяжёлая старая люстра вздохнула пылью штукатурки и повесилась на проводах. Провода не выдержали, хлипким оказался и стол…

Ворвавшиеся с оружием наготове сотрудники милиции увидели полный разгром кабинета. Из-под груды документов и разбившихся горшков с цветами торчали ноги в калошах и толстых джорабах. Преступника извлекли, уложили на подоспевшие носилки (откуда столько носилок в ГУВД?) и спустили вниз, чтобы присоединить к другим пострадавшим. До больницы было рукой подать, и потому решили не ждать машин скорой помощи и донести туда, не мешкая, жертв этого невероятного стечения обстоятельств.

До сих пор есть люди, помнящие эту величественную, по-праздничному шумную и долгую процессию с шестью носилками от здания ГУВД до Первой городской больницы. Процессия быстро обросла добровольными участниками и не менее добросовестными проводниками. Начались поиски ближайшей дороги в больницу. Проводники, мамой клянясь, указывали руками в разные направления.

Толпа то ручейком заливала ближайшие переулки и тупики, то широкой волной выкатывалась на площади. Видади-баба, лёжа на носилках, из последних сил жал уцелевшей рукой протянутые к нему руки и здоровался с многочисленными знакомыми. Ему желали здоровья, подносили фрукты, чай, обещали быть свидетелями в его пользу. Движение транспорта в этой части города остановилось. К процессии присоединялись и присоединялись водители и пассажиры троллейбусов и автобусов.

Водитель одного из автобусов Исрафил привычно направил свой транспорт через тротуар на толстый ствол старой чинары. Так поступали все водители общественного транспорта в городе, когда вспоминали, что у них нет тормозов. Даже водители трамваев. Затем он забрал из кабины с ветрового стекла портрет Сталина, высыпал из чашки мелочь в карман широких штанов и, прихватив недопитый стакан с чаем и блюдцем, покинул своё рабочее место.

— Исрафил, мы тебе деньги за проезд платим, а не за шишки! Я на тебя в суд подам! — завозмущался один из молодых пассажиров, ощупывая руками шишку на своём лысом черепе.

— Шишки — это дополнительная услуга… — невозмутимо ответил водитель, прихлёбывая свой чай. — Бесплатная…

— А почему в России у всех машин тормоза есть, а у нас нет? Я к прокурору пойду!

— Слушай, уважаемый, — вспылил Исрафил, — а что ты хотел за пять копеек? Иди куда хочешь жалуйся! Посмотрите на него…