Советы давались разные, но один был самым дельным и проверенным в жизни. Надо было собрать деньги и в день праздника или просто вечером домой начальнику занести их вместе с докладом. Называлось это тогда «барашком в бумажке». И тут Гасану его мудрый отец, долго молчавший среди разгалдевшихся родственников, постучав чайной ложкой о блюдце и восстановив тишину, дал ну просто великий совет:

— Гасан, учись у русских! Чтобы хорошо жить, надо создать препятствие самому и потом его преодолевать. Не ждать, когда неприятности сами свалятся на твою голову, а создавать их… Знакомые трудности всегда легко можно преодолеть, а вот незнакомые…

— Вах, какой умный у тебя отец! — восхищённо подняв руку, сообщил присутствовавшим тесть Гасана.

Гасану совсем не хотелось расставаться со службой. Где ещё такую работу найдёшь? А работать, как все, ему было не интересно. Ночью он долго ворочался в постели, вызывая полусонное ворчание жены.

— Дай спать наконец-то! — не выдержала всё-таки супруга.

— Спи, Хафиза, спи. Тут такие дела…

— Какие дела? Отец тебе сказал, что делать? Сказал. Что тебе ещё надо? — прошипела Хафиза, отодвигаясь подальше от потного мужа.

— Да как это сделать? — Гасан встал, сел на краю постели, потом решился и вышел во двор. Густое, чёрное, как мазут, южное небо было испорчено яркими звёздами и лукавой игривой луной. Ещё немного, и Гасан от бессилия завыл бы на неё. Но… Но пугать своим плохим настроением тишину, которая, казалось, навечно поселилась в этих улочках и переулках, ему стало как-то не по себе. Даже коты показывали пример учтивости своим хозяевам, а что уж там говорить о собаках… Ну, тявкнут там раз в месяц, чтобы напомнить о себе, наполнят им миски, и дальше спят в свое удовольствие где-нибудь в тенёчке.

Утром он подошёл к группе бездельников, которые, как всегда, собрались на улице в тени чинар и уже вовсю бились в нарды. Остальные, пока шла игра, ждали своей очереди, чтобы сразиться с победителем. Все эти игроки где-то числились, на какой-нибудь недоделанной фабрике или заводике, но к ежедневной работе относились с нескрываемым презрением. Поздоровавшись со всеми, он некоторое время понаблюдал за игроками и на правах участкового сменил проигравшего. Никто не перечил — здесь уважали не только старших по возрасту, но и старших по положению.

— Совсем плохо жить стало… — начал свой монолог вместе с игрой участковый. — Джигитов совсем не стало. Драться боятся. Его ударят — он ко мне бежит жаловаться! И ещё мужчиной себя считает!

— Вах! А-а, как можно такое говорить? — обиделись бездельники.

— Что вижу, знаю, то и говорю, — отрезал Гасан.

К полудню игроки разбрелись по своим домам на обед и отдых в тени своих садов, спасаясь от невыносимой жары. Не ушли только старики в шерстяных носках и калошах со своего поста в тени огромной чинары с противоположной стороны улицы. Не самый древний из них, а просто самый уважаемый — Видади-баба — знаком подозвал пробегавшую мимо девушку и попросил принести чай на всех.

Старики выполняли важную роль в распространении информации в посёлке и в городе. Редко какой прохожий солидного возраста просто проходил мимо. Каждый старался поделиться с ними своими новостями, взамен получал сведения о жизни и мировой политике, полученной стариками от предыдущего прохожего, и шёл дальше, испытывая ещё большее уважение к старейшинам. Те оставались на своих местах, чтобы дождаться очередного собеседника, и всё повторялось, повторялось изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год.

И на свете не было ничего неожиданного для этих мудрецов. Особенно в мировой политике — там всё было подвластно логике и прогнозам этих уважаемых и, поверьте, трижды уважаемых стариков. Да что там трижды? Очень просто даже уважаемых!

— А, слушай! Я тебе что, помнишь, говорил, что Америка совсем с ума сошла! Говорил? — спохватился от долгой сонливой тишины главный оратор из ареопага мудрецов по имени Видади-баба.

— Говорил, уважаемый, говорил… Твоя правда… — закачали папахами собеседники.

— Теперь смотри, что делают! — достав из-под коврика газету десятилетней давности и ткнув в неё пальцем, продолжил мудрец. — Совсем совесть потеряли!

— Совсем, совсем… — опять согласились собеседники.

— На нас совсем плюют!

— Совсем плюют, совсем… — ещё раз согласились собеседники, перебирая свои чётки и подслеповато вглядываясь в очередного прохожего. Им оказался участковый. Он подошёл поближе и остановился, внимательно оглядывая мудрецов:

— Салам, уважаемые!

— Алейкума салам, Гасан! Что хочешь нам сказать?

— Да там, в Москве, такие дела — сладко нам не будет, — Гасан достал свой платок и вытер пот со лба.

Посыпались новости, зазвучала сладкая музыка мировой политики и вразумительные, правдивые и потому не совсем понятные советы народной медицины, вперемешку с воспоминаниями о всех просчётах властей. Под конец разговора Гасан неожиданно вернул мудрецов к житейским делам:

— А, уважаемые, всё это так себе, да, а вот у нас…

— Что ты сказал, Гасан? — насторожился Видади-баба, перебирая чётки.

— Я говорю, да-а…

Мудрецы прислонили ладони к ушам, чтобы лучше услышать то, что скажет много знающий человек. Свои чётки они не просто забыли перебирать, а, не выпуская их из рук, привычно замерли в ожидании великой новости.

— Совсем мужчин у нас не осталось, — Гасан знал, что нужно сказать, чтобы застать мудрецов врасплох.

— Гасан, если что случилось, так и скажи! Зачем обижать свой народ? — дружно возмутился ареопаг.

— Я говорю: мужчин нет! Я иду, а там, называть его не буду, дверь в магазин открывает и вперёд себя даже не женщину (о, Аллах!) — мужчину пропускает вперёд! — провозгласил Гасан декларацию об уничтожении азербайджанского народа. (Ни больше, ни меньше!)

— Вах, вах!! — изумились старики наступившему самому чёрному дню в их долгой жизни.

— Слушай, он ещё по-русски ему говорит: «Проходи, пожалуйста!»

(Безжалостен Гасан, безжалостен…)

— Вах, вах!! Я знаю, про кого ты говоришь! — возмутился окончательно Видади-баба, теряя остатки своих жизненных сил.

— Я тоже понял, кто этот негодяй! Ахмаг! (Не хочу переводить). Он в Баку учился. Живёт там, в переулке! — показал рукой куда-то в сторону один из мудрецов.

— Вах, был бы я помоложе — я ему уши кинжалом бы отрезал! — вконец расстроился Видади-баба и прислонил чётки ко лбу.

Тут Гасан примолк, оглядывая проходящую женщину с ребёнком. Женщина — Лейла, дочь его соседа Гафура — скромно поприветствовала мужчин:

— Салам алейкум, уважаемые!

— Алейкума салам! — нестройно ответили ей мудрецы. Какое-то ещё время они все провожали Лейлу жадными взглядами, мысленно оценивая её бесстыже вихляющие бёдра. Потом переглянулись, от восхищения покачивая головами. Гасан громко вздохнул, привлекая к себе внимание мудрецов. Они вновь уставились на него, ожидая ещё больше новостей.

— Это ещё что… — грустно снизил голос Гасан. — Я видел одну женщину…

— Говори, Гасан, говори! — с нетерпением произнёс Видади-баба. — Всё останется между нами!

— Арифа знаете, да? — мудрецы закивали папахами. — Я иду, он с женой идет.

— С Фирюзой? — уточнил Видади-баба.

— С Фирюзой, конечно… А что, у него другая опять есть? — заинтересовался Гасан.

— Пока не видели, не слышали… — перебивая друг друга, ответили мудрецы.

— Гасан, ты не отвлекайся, продолжай… — предложил участковому Видади-баба.

— У жены подол был, — продолжил Гасан, — а не подол совсем — юбка! Как у русских! Вот здесь, нет, здесь! — показал на себе участковый, пытаясь определить длину юбки. Он доконал этим мудрецов окончательно. Некоторые из них зашарили руками возле себя, пытаясь найти какие-нибудь таблетки.

— Слющай, я у своей жены не знаю, как выглядят пятки! Ночью темно, а днём всегда чулки и тапки… — возмутился Сафар-баба, самый почтенный по возрасту обитатель улицы. — А она… Она всем колени голые напоказ выставляет!