— …Не знаю, не знаю, не знаю, ты понимаешь это, Наргиз? За мной какая-то слежка. Сразу после Фирюзы вдруг по нашей улице стал бродить Октай, чего-то вынюхивать, а потом приехали из деревни: у меня отца убили! Ты это хоть понимаешь? Мне ехать надо, и как я теперь тебя увезу? Куда? На похороны?

— Эхтибар, но ты же… Ты же говорил, что нас никто и ничто не разлучит, даже сама смерть!

— Неужели ты такая наивная?.. Так я тебе и поверил, прекрасно ты всё знала. Я люблю тебя, ты это знаешь, но есть ещё ведь и твой отец, кто же знал, что так всё получится? А ты… Ты просто избалованная, богатая… Для тебя всё просто. Замуж возьмут в любом случае, хотя бы из-за денег. Тебе ведь можно было и не быть такой красивой…

— Эхтибар, что с тобой? Ты так раньше со мной не разговаривал… — вздрогнула девушка.

— Раньше-раньше… Раньше у меня отец был жив, а теперь… Если только я узнаю, кто это сделал… Я мужчина, и я это докажу!

— Эхтибар, но как же теперь я? Что со мною будет?..

— Причём теперь здесь ты? У меня самого вся жизнь теперь кувырком пошла, и всё из-за тебя! Ты знаешь, как я тебя люблю с детства, и этим ты пользуешься. Я что, теперь должен из-за тебя хоронить отца, как собаку, и тут же на тебе жениться? А ты ещё забыла про своего отца. Кончилась любовь, ты это понимаешь?..

— Эхтибар… — еле слышным дуновением воздуха прозвучали слова ошеломлённой девушки.

— А её и не было, — вмешался в беседу, приведя в трепет юношу и девушку, знакомый голос, — в нём зависть была всегда, Наргиз, зависть… А ты выросла красивой и доступной. Почему бы и зависть, и тщеславие не удовлетворить? Наргиз, ты знаешь, почему я здесь и как узнал обо всём, а? Это он после Фирюзы своим бабьим языком похвалялся перед дружками, как ты от него без ума, а Октай просто выслушал, что там уже языки болтают о тебе и обо всей нашей семье, вот так-то! Знаешь, Наргиз, да, возненавидел я тебя, но не настолько, чтобы забыть, как я тебя любил, и где-то вот здесь, в сердце, — постучал кулаком по своей груди Сабир-даи, — я ещё люблю… Не постыдился бы сейчас, после всего того, что произошло и что сам натворил, сорвал бы эту свадьбу и отдал бы тебя человеку, который тебя любит, простил бы всё и сам бы умолял о прощении! Но не любит он тебя и не любил… Здесь только позор моей седине, что позволил этому выродку тебя испачкать!

Сабир-даи еле отдышался от приступа ненависти, но удержался от искушения придушить парня, вместо этого он сильнее сжал рукой свою левую грудь. Застигнутые врасплох, любовники ошеломлённо молчали, покорно опустив головы.

— Ты, босяк, хотел знать, кто убил твоего отца? Я! Да, Наргиз, да! И Фирюддин своё получил. Не этот босяк твою честь защищал, а я, чтобы весь город не слышал болтовню этого соглядатая!

— Ты… ты убил моего отца? — отшатнулся от девушки Эхтибар.

— Я!.. Ты же мужчина, ну, давай, покажи, на что ты способен!

Эхтибар, в ярости сжав кулаки, выдавил:

— Ты видишь, Наргиз? Слышишь?

— Иди, Наргиз, здесь тебе делать больше нечего, там за углом наша машина.

— Папа…

— Я сказал, иди! И ты проваливай, босяк! — с презрением к человеку, причинившему ему горе, обратился к Эхтибару Сабир-даи.

— Скажи спасибо, что ты её отец, но за своего отца…

— Проваливай! Я тебе дам ещё возможность доказать всем, что ты мужчина! Но видеть я тебя сейчас больше не могу… Убью!

Эхтибар резко повернулся и, уже отойдя на несколько шагов, выкрикнул:

— Ты заплатишь за всё, и твой род! А эта шлюха пусть рожает Исмаилу моего ребёнка! — и бросился бежать.

От последних слов Наргиз просто рухнула на землю, и Сабир-даи, встав на колени, поднял её на руки.

— Доченька… — он приподнялся и невидящими глазами, полными слёз, огляделся: вокруг не было ни души. Он прижался губами к горячему лбу дочери и поднял голову, вглядываясь в такие родные и любимые черты. От этого прикосновения она пришла в себя и спустилась с его рук. Медленно, как во сне, она побрела по улице… Сабир-даи не стал её останавливать. Постоял немного и лишь через некоторое время, чтобы не упускать её из виду, пошёл следом.

Наргиз с трудом понимала, куда и зачем идёт, хотя понимала, что домой. Её телесная оболочка была лишена души, которая, взобравшись на звёздную высоту, с трудом различала оттуда её действия и поступки в земной жизни. Ещё меньше она понимала собственные слова, обращённые к умирающему вместе с нею, полусказочному, так и не сбывшемуся на земле миру. Её миру… Она не помнила, как вошла во двор, где её встретили недоумевающие глаза множества людей, столпившихся у ворот рядом с машиной скорой помощи. Не помнила, как прошли ночь и утро, Фирюзу к ней больше не пускали, и время стало тусклым и отчуждённым от мыслей и чувств: они как бы застыли, не обращая никакого внимания на всю эту суматоху.

В полдень пришли многочисленные подружки, начался обряд одевания невесты. По обычаю почти по всему дому были разложены предметы, одежда, вошедшие в приданое. Подружки веселились от души, не принимая во внимание состояние Наргиз, для них её поведение было частью необходимых приличий, да и раньше, общаясь с ними, она не отличалась болтливостью. Многие из их знакомых вели себя так же на свадьбах, зато потом мгновенно осваивались с ролью любимых замужних женщин.

Затем была свадьба. Наргиз ещё не видела Исмаила в роли своего жениха, как и полагалось по обычаю. Было принято решение обвенчаться по мусульманскому обряду, а уж после просто зарегистрировать, точнее, подтвердить свой брак в ЗАГСе. Молла в полусумраке старинной мечети не стал затягивать и без того недолгий ритуал и, проведя по кругу новобрачных, объявил их семьей. После бракосочетания молодых, как водится, прокатили во главе шумной кавалькады машин по городу и привезли в дом жениха. Дом располагался через улицу от дома Наргиз. Её оставили одну с енгёй[3], а гости и родственники степенно заняли свои места в махаре.

Сабира-даи было не узнать: в отличие от своей дочери, он вместе с женой излучал приветливость и радушие. Лишь однажды он нахмурился и помрачнел, когда сидевший недалеко от него отец Октая подозвал сына и, не стесняясь, похвастал подвигом сына и, не слушая возражений, продемонстрировал собравшимся отрезанное ухо врага. Но минутное замешательство развеял старейший из рода — Муса — с многочисленными пожеланиями счастья и процветания молодым. Сабир-даи почтительно выслушал со всеми речь, поблагодарил и его, и гостей за оказанную честь и в конце речи объявил о том, что дарит Октаю кинжал своего деда.

Свадьба была в разгаре, когда мать Исмаила, послушав приглашённого ашуга и расчувствовавшись, вдруг обратилась к присутствующим с просьбой не гневаться на нарушение обычая, но уж больно ей хочется услышать голосок невестки. Возражений это не встретило, и Исмаил послал за женой. Наргиз вошла в махар, при её появлении встал даже Муса. В свадебной сутолоке, когда все умудряются мешать даже самим себе, не все толком успели рассмотреть её в облике невесты и теперь замерли от искреннего восхищения. К ней подошёл Исмаил и, взяв за руку, усадил рядом с собой, музыкантам разрешили подсесть чуть ближе, и Исмаил, наклонившись к уху девушки, веско произнёс:

— Пой!

Она отрешённо подняла голову и обвела взглядом людей. Многих она знала с детства, были и незнакомые ей приглашенные. Но всё обволакивалось плотной кружевной фатой, и ей казалось, что это не она в фате, а они все прячутся от неё с её болью под ней. Исмаил хотел было повторить приказ, но не успел, подошёл Сабир-даи и, больно сжав запястье дочери, приказал то же самое.

Бесстрастный голос прорезал тишину и взлетел на невероятную высоту, чтобы спрятать там её тоску, но ему это не удалось: вызывающе-красивый сам по себе, с переливами тембра, заполнившими все уголки в душах слушателей, он стал добычей их почти суеверного внимания. Звучала одна из старинных песен, которым научила её бабушка, звучала как бы сама по себе, Наргиз только освободила её от надоевшего всем однообразного исполнения бестолковых певцов. И голос, потеряв бесстрастность, то превращался вдруг в паутину, залитую солнцем, с блистающими на ней утренними росинками, то как-то странно разлетался его тембр на высоких нотах и еле уловимо, плавно огибал взоры людей, обращённых в себя в задумчивости, и проникал туда, куда заглядывать имеет право только Всевышний… И под конец голос просто стал ножом в руках равнодушного убийцы, вонзаясь в трепетную мякоть сердца осмелившихся полюбить его — своего убийцу… Тишина после песни затянулась неприлично долго.