— Совсем голову потеряла, как будто не замуж выходит… — Ширин осеклась под грозным взглядом вошедшего мужа, мать Исмаила при виде хозяина заулыбалась во весь рот, заполненный золотыми коронками.

— Я бы хотел, чтобы вы лично присмотрели за поварами, мне придётся разобраться с соседями, потом обсудим вопрос о приданом, — Сабир-даи, не дожидаясь ответа от женщин и уже стоя спиной к ним, добавил: — А то все сейчас соберёмся и будем охать над девичьими капризами, только этого ещё не хватало!

Женщин как будто подменили: с самыми серьёзными выражениями на лицах они опрометью выскочили вслед за хозяином и добросовестнейшим образом организовали панику и беспорядок во дворе. Даже Сабир-даи не выдержал такой суматошной исполнительности от этих женщин, и на его лице появилось слабое подобие улыбки.

Прибытие Фирюзы вновь взбудоражило успокоившихся было присутствующих гостей и многочисленных помощников. Посыпались вопросы о количестве подруг вперемешку с рассуждениями о степени знакомства или родства. Наргиз с трудом различила в то затухающем, то вновь усиливающемся гаме голосок своей сестрёнки. Она приподнялась с кровати, на которой лежала, стиснув зубы, чтобы больше не плакать, и с замиранием сердца стала ожидать её. Фирюза появилась всё-таки внезапно, так как Наргиз, ориентируясь по звукам во дворе, решила, что её задержали надолго, и готова была сама под каким-нибудь предлогом появиться во дворе.

— Наргиз, я всё сделала, — оглядываясь на притворённую дверь, прошептала она. — Только знаешь… — тут девочка замялась и смущённо добавила: — Не понравился он мне сегодня. Весь какой-то… Озирается, вздрагивает при каждом слове. Тоже мне мужчина, ещё тебя собрался украсть. У него хоть надёжные друзья?

— Тётя ничего не заметила? — не отвечая сестре, спросила Наргиз.

— Нет, я отпросилась к подружке по дороге забежать. Тётя её знает, а он как раз недалеко живёт. Ну и район там! Одно слово — «текстилка», — с осуждением покачав головой, обняла сестру Фирюза.

— Ты ему всё в точности передала?

— Конечно, сегодня после десяти вечера у трамвайной остановки, где бывший детдом, а теперь первая школа. Я ничего не забыла, — тут Фирюза даже как и обиделась, но долго обижаться на свою сестру она не могла и поэтому, поглядывая искоса на неё, ждала, когда у Наргиз пройдёт это непонятное для всех выражение лица. Наконец Наргиз повернулась и, вздохнув, прижалась лбом к голове сестренки, та блаженно закрыла глаза и прошептала:

— Наргиз, ты хоть представляешь, что здесь будет твориться, когда тебя украдут?

Весь вечер девушки не находили себе места. Фирюза успевала и во дворе похозяйничать, и, забегая в комнату, где перебирали приданое, повосхищаться тряпками и позавидовать сестре. Вбегала и к Наргиз с самыми последними новостями, в том числе и о перенесении похорон соседа в деревню, что отец сумел помочь им добиться отмены решения о вскрытии. (У мусульман это считается оскорблением не только тела, но и души покойного, ещё пребывающей на земле). Наргиз же была полной противоположностью своей резвой сестрёнке и, мучительно осмысливая происходящее, пыталась убедить себя в том, что не всё ещё потеряно.

Как-то незаметно сгустились сумерки, какие-то две пожилые женщины, в которых Наргиз с трудом узнала дальних родственниц, внесли на подносе ужин. Сабир-даи наотрез без всяких объяснений отказался от последнего ритуального ужина с дочерью, но осуждения это не вызвало. Многие из родственников уже знали об убийстве Мешади Сабиром-даи, а по местным обычаям считалось, что руки убийцы столько дней в крови, сколько душа убитого блуждает на свете, дожидаясь погребения, то есть три дня, а до сорока дней убийца обязан был молиться сам или должен был заплатить молле за молитвы очищения.

Никто почти не собирался спать, хлопоты продолжались, и только детей, кого уговорами, кого и подзатыльниками развели спать по отведённым им местам. Фирюза забежала в очередной раз к Наргиз и расстроенно развела руками:

— Ну, никто не собирается спать! Во дворе не протолкнуться и у второй калитки тоже. Ты представляешь, сколько кругом народа собралось, а тут ещё с ужином запутались, но голодным, вроде, никто не остался. Она присела к сестре и, понимая, что ту не это интересует, беспомощно замолчала.

Темнеющее небо стало проясняться от туч, в полную силу засияла луна, занавеска зашевелилась, как живое существо, от лёгкого ветерка. Наргиз встала и прикрыла окно, в тот же миг раздался крик и вслед отборная ругань полоснула по ушам. По крику и ругани стало понятно, что кто-то внизу, на кухне под террасой впотьмах опрокинул на себя кастрюлю с кипятком. Фирюза тотчас же вылетела из комнаты. Наргиз знала, что за нею приглядывают, и не только из-за соблюдения правил свадебного обряда, поэтому лишний раз ей не хотелось привлекать внимание надсмотрщиков, тем более, что надсмотрщиком мог оказаться любой из присутствующих, за исключением, пожалуй, Фирюзы и бабушки.

Всё это время она надеялась на случай и ждала его, но даже в таком душевном состоянии она сумела проявить необходимую в её положении осторожность и вышла вслед за сестрой только тогда, когда убедилась в том, что дело с ожогом приняло слишком серьёзный оборот. Вo дворе уже всерьёз говорили о скорой помощи и о больнице, куда необходимо доставить пострадавшего, слышались наряду с этим и разнообразнейшие рецепты и советы. Всё это делалось с истинно южной горячностью и гвалтом. Наргиз выглянула за дверь, в то же мгновение, чуть не сбив её с ног, ворвалась Фирюза.

— Сестрёнка, там сейчас, ей-богу, не до тебя никому! У второй калитки никого нет, все собрались у кухни с другой стороны, ты можешь закрыть комнату на ключ, а я никого не пущу к тебе! Что-нибудь навру: спишь и всё такое… Времени… ты и так опаздываешь!

— Спасибо, Фирюза, спасибо, родная! Всё уладится, вот посмотришь!

Сабир-даи стоял у ворот, ожидая, что решат родственники с пострадавшим, дважды он уже заводил машину и был вынужден её бросать и возвращаться к несчастному, который то хотел в больницу, то храбрился и говорил, что после мази совсем и не больно. В тот момент, когда он хотел уже силой усадить в машину страдальца и прекратить это представление, к нему подошёл один из родственников и вполголоса, так, чтобы не слышали другие, сообщил:

— Сабир (по возрасту и положению собеседник был равен ему и был столь же уважаем в роду), твоя дочка…

— Ушла, что ли? Не сбежала, понимаешь, ушла! Спасибо за беспокойство, но должны же молодые перед свадьбой пообщаться: времена сейчас не те… Так что не беспокойся, уважаемый, что такое честь, она… знает, и Исмаил — человек чести. Пусть пообщаются, зачем мешать?

Правда, через минуту, когда рядом уже никого не было, напускное спокойствие покинуло его, и он изо всех сил ударил кулаком по фонарному столбу, у которого стоял, и, оглянувшись назад, отыскал взглядом среди суетившихся во дворе Октая.

— Октай, — позвал он изменившимся голосом, — Октай!

Тот, среди общего говора услышав голос Сабира-даи, не заставил себя ждать.

— Где они должны встретиться, Октай?

— Я же уже сказал Исмаилу: на трамвайной остановке после десяти вечера, ну возле первой школы остановка. Он что, правда собрался её украсть? Дурак, что ли, мы же с него шкуру спустим заживо и уши обрежем, я сам это сделаю!

— Вот и сделаешь, поехали!

Машина Сабира-даи сразу после небольшой полуразрушенной средневековой мечети свернула на дорогу вдоль набережной и вскоре, обогнув драмтеатр, свернула опять налево и, не доезжая до перекрёстка, остановилась у стены воинского госпиталя.

— Октай, он будет возвращаться здесь. Парень ты уже здоровый, пора тебе стать настоящим мужчиной. Мне нужно его ухо! Я отвечаю за тебя вместе с твоим отцом: хватит тебе за материнскую юбку держаться…

Октай молча выслушал и, сняв руку Сабира-даи со своего плеча, вышел из машины. Сабир-даи, убедившись, что парень слился со стволами тутовых деревьев, завёл машину и, не включая фар, медленно проехал ещё немного и свернул на дорогу, ведущую к Дашкесану. Там он остановился и покинул машину. Он обогнул школу с противоположной стороны и таким образом незамеченным приблизился к остановке, понимая, что не на самой остановке будут стоять влюблённые. Так оно и было: при тусклом свете редких уличных фонарей он издали заметил их. На самой остановке в такой поздний час по здешним меркам никого не должно было быть из добропорядочных людей. Он ещё немного приблизился, настолько, чтобы остаться незамеченным, но чтобы можно было подслушать их разговор. Ему это удалось и, не напрягая слух, он вскоре отчётливо услышал нужную ему беседу.