Фирюддин ещё успел выдавить из себя хрип вместо шутки и глазами, полными страха и боли, увидеть голову своего убийцы, заслонившего навечно от него луну. Из-за ореола света вокруг неразличимых, затенённых черт лица незнакомца, он принял его за ангела смерти — Азраила, такого, каким его и описывал пророк, и он повалился перед ним навзничь в кустарник…
Наутро в доме Сабира-даи начались приготовления к свадьбе. Наргиз, стоя за спиной своего отца, узнала о приговоре. Описывать её смятение бессмысленно. Только тоскливые песни мусульманок способны передать последнюю степень отчаяния печали человеческой души, казнимой обстоятельствами выбора судьбы. Все родственники из числа живущих в городе были оповещены братьями Наргиз. Эти трое шалопаев в предвкушении тоя (так азербайджанцы называют подобные торжества) носились, как воробьи. Впрочем, и настоящие воробьи не уступали им в резвости. Привлечённые людской сутолокой к гостеприимному дому, в надежде чем-нибудь поживиться они заполнили крышу дома и деревья сада. На мальчишек, как водится, покрикивали, давали им поручения, чтобы хоть чем-нибудь их занять. Но только одна Фирюза находила на них управу и, щедро раздавая подзатыльники (она никогда не была скупой на них для братьев), добивалась от сорванцов видимого послушания, которое тут же слетало со смуглых рожиц, как только сестрёнка удалялась в дом. В хлопотах не участвовали только двое: сама невеста и её бабушка.
Вслед за Сабиром-даи из деревни приехали и родственники, уже знавшие о «войне» и о предстоящем торжестве, потому мужчины, помимо обычной в таких случаях степенности и важности, проявляли и дополнительную настороженность и озабоченность. Правда, в причины конфликта они не были посвящены, но это для них было уже не столь существенно. Главным для них было какое-то оскорбление, нанесённое одному из самых уважаемых людей рода. А какое оскорбление? Сочтет нужным — Сабир-даи расскажет сам. Всё напоминало скорее собрание заговорщиков, для которых свадьба была всего лишь поводом для сбора. При появлении чужих, пусть даже и друзей, они прекращали перешёптываться и достаточно радушно обсуждали с ними житейские и предстоящие свадебные проблемы. Знакомые по-дружески укоряли хозяина за столь внезапное для них событие и, переглядываясь между собой, договаривались о подарках, чтобы, упаси Аллах, не было одинаковых.
Наргиз с трудом преодолела свое оцепенение только тогда, когда Фирюза в своих хлопотах по дому дошла до её комнаты и стала перебирать на трюмо безделушки и шкатулки:
— Не надо, Фирюза, я сама, — сказала она. Затем, нервно комкая в руках платок, добавила: — Гостей много?
— Ну, ещё бы! И это только начало, что дальше будет? — озабоченно покачала головой сестра.
— Фирюза, я хочу, чтобы ты… — Наргиз замялась, подбирая слова. — Чтобы ты…
— Ну, говори же скорее, а то мне некогда, столько ещё надо сделать.
— Фирюза, сестрёнка, выручи меня! — Наргиз не смогла больше удерживать слёзы, они, как росинки с лепестков цветка, скатывались по её лицу, вызвав смутную тревогу у сестры. Фирюза прижалась к ней и стала гладить её по волосам, как маленькую.
— Все же замуж выходят, и я когда-нибудь выйду! Я к тебе часто приходить буду. Ты же недалеко жить будешь…
— Фирюза, — еле удерживаясь от желания кричать от боли, сдавленно прошептала Наргиз. — Фирюза, когда ты пойдёшь звать моих подружек?
— Да сейчас, после обеда. Ты не беспокойся, я никого не забуду, мы с Севдой-Халой…
— Я не о том, надо… Надо как-нибудь незаметно… Ты, значит, будешь не одна?.. — Наргиз задумалась и, вытирая слёзы, отошла к окну.
— Наргиз, всё уладится, и ты привыкнешь. Исмаил добрый, если бы ты знала, как тебе завидуют, его мама у нас. А, кстати, чуть не забыла, она тебя видеть хочет, спустилась бы к ней. Она по секрету нам сказала, что это из-за тебя Исмаил так долго не женился. Представляешь?
— Фирюза, постарайся незаметно сходить ещё по одному адресу, как-нибудь, не знаю даже, как, но ни тётя, ни кто-то другой об этом знать не должен!
Наргиз подошла к сестре и, взглянув в расширенные от изумления её глаза, остановилась в нерешительности. Та медленно приблизилась, и Наргиз внезапно уронила голову на плечо сестры. Они какое-то время стояли молча, потом стали еле слышно перешёптываться.
Исмаил вошёл во двор и, вежливо поздоровавшись со всеми, знаком позвал на улицу хозяина. Двор уже был превращён в огромную кухню под открытым небом, хотя это не совсем точное выражение: с утра небо было затянуто тучами, моросил мелкий холодный дождь. На улице уже устанавливали махар — огромную брезентовую палатку для празднества. Мужчины отошли подальше от людей и остановились у тутового дерева (шелковицы).
— Сейчас будет вой на улице. Фирюддина кто-то вчера вечером зарезал на «суконке». Родственники поехали опознавать, вернутся часа, наверно, через три. Надо гостей предупредить и позвать моллу, чтобы он объяснил, можно или нет проводить свадьбу рядом с домом покойника? — говорил всё это Исмаил с каким-то безразличным выражением лица, но собеседник понял его тревогу.
— За это не беспокойся, я не дам хоронить его на нашем багманском кладбище, ещё не хватало, чтобы такого шута хоронить рядом с нашей роднёй, пусть везут в какую-нибудь деревню хоронить: у него много родни по деревням разбросано. А свадьба будет!
— С Эхтибаром переговорил: надеяться ему не на что, и он хорошо всё понял! Про отца он ещё не знает, но с ним хлопот не будет — трус. Там, в деревне, как обошлось?
— Я уехал тихо, а ребята, — Сабир-даи кивнул в сторону приехавших родственников, — говорят, что пока те ничего не поняли, кто и за что… Я думаю, что дня два-три у нас есть на свадьбу, потом видно будет…
— Тогда я пойду за моллой, — успокоено прошептал Исмаил, здороваясь кивком с проходившими мимо них соседями.
— Пойдём вместе, я только предупрежу гостей.
Сабир-даи, вернувшись к гостям, отыскал самых уважаемых из них по возрасту и рассказал им последние новости.
Наргиз стояла у окна, не зная, куда себя деть, когда предсвадебную суету остановили пронзительные вопли и стенания, донёсшиеся из соседнего двора. Что-то горестное внутри девушки соединилось с чужой бедой и сорвалось в звенящую пустоту души. Девушка с застланными слезами глазами с трудом различила, как из домика в глубине сада медленно вышла её бабушка. Медленно для ожидания Фирюзы и слишком быстро для надвигающейся свадьбы растворялось время в этой пустоте.
Соседские крики постепенно переходили в монотонный громкий плач и завывания. Наргиз заметила, вытирая слёзы, как в окружении людей во двор к соседям вошёл молла. Что-то вроде подозрения шевельнулось в её душе. Она вспомнила Фирюддина и вой его собаки и то, как она с Эхтибаром выжидала случай, чтобы незаметно вывести любимого из сада. Ей ведь тогда показалось, что за ними кто-то подглядывает, и хотя всё обошлось, но память сохранила ей это, как наваждение, и теперь это наваждение переворошило её мысли.
Девушка спустилась вниз и вышла на веранду. Из донёсшихся и различимых теперь причитаний она поняла, что беда действительно настигла именно Фирюддина. Наргиз отыскала взглядом отца. Он, как будто ожидая этого, сам обернулся к ней, их глаза встретились, глаза двух истерзанных чувствами родных и не желающих понять друг друга людей. Наргиз покачала головой, как бы желая сказать: «Нет-нет, не может быть, не верю!». Но отец, отведя в сторону глаза, пожал плечами. Холодное, мрачное одиночество вдруг обрушилось на её плечи. Она судорожно вцепилась зубами в платок, чтобы не зарыдать при людях, и вбежала в дом. Навстречу ей из соседней комнаты шла мать Исмаила.
— Наргиз, доченька, что же ты прячешься от меня? — с умильной улыбкой на раскрасневшемся от чая лице проворковала она. Сбоку появилась Ширин и знаками стала торопить окончательно растерявшуюся, заплаканную девушку. Так и не найдя в себе силы ответить, Наргиз, лишь кивнув головой, бросилась мимо неё в свою комнату. Женщины с изумлением посмотрели вслед и затем друг на друга. У Ширин задрожали губы, когда она попыталась объяснить поведение падчерицы:
