Заплакал ребёнок на руках одной из слушательниц, стоявшей за брезентовым полотнищем махара, и только тогда Ширин, первой придя в себя и деланно улыбнувшись, похвалила, но тут же выразила шутливое негодование тем, что на свадьбе была спета такая печальная песня. По знаку Сабира-даи музыканты разбудили остальных сумасшедшим ритмом народной пляски. Сабир-даи кивнул некоторым очень близким родственникам и приятелям, те тотчас же криками и хлопаньем в ладоши стали приглашать молодых в круг.
Наргиз с трудом превозмогла боль от руки мужа и подчинилась, не подав виду, как ей больно. Впрочем, музыка постепенно захватывала её, захватывала её так, как это делала всегда: растворяя тело в себе и высвобождая душу. Танцевала она так же, как и пела, но только зримо, наяву, пластичностью тоненькой гибкой фигуры создавая диковинный орнамент музыки. Под фатой отрешённое лицо, появляясь на мгновение перед людьми, исчезало, как манящее случайное явление прекрасного мира, только из-за которого жизнь человеческая ещё не потеряла смысла…
…Она вошла в спальню первой и растерянно обернулась. Только сейчас она поняла, что всё кончено, назад дороги нет. Исмаил долгим немигающим взглядом смотрел ей в лицо и, услышав за спиной шум, недовольно оглянулся. За закрывшейся сразу же дверью всё стихло. Исмаил открыл её, и одного его вида хватило, чтобы невидимые шутники, извиняясь, шумно удалились. Он прошёл и сел на разобранную кровать.
— Иди сюда! — меланхолично пригласил её муж.
Наргиз зябко повела плечами и осталась на месте. Он медленно встал и, подойдя, небрежно сорвал с неё фату и намотал на руку её косу, затем неожиданным рывком поставил её на колени и тут же поднял.
— Ты что, хочешь вывести меня из себя?
Наргиз пришла в себя на полу, куда отлетела после полученной пощечины, из разбитого рта потекла кровь…
— Иди и сними с меня обувь, больше я ничего повторять дважды не буду! И не забудь помыть мне ноги — тазик с водой у двери.
Наргиз села на корточки перед мужем, но не смогла себя пересилить от отвращения. Он снова ухватил её рукой за косу и, приподняв к своему лицу, прошептал:
— Послушай, дрянь, я любил тебя, понимаешь, любил! И любил так, как этот подонок не любит свою жизнь, а уж он-то, поверь, только свою жизнь любит и ценит! Ты для него была игрушкой, которой можно попользоваться и бросить, причём вовремя, чтобы его драгоценная жизнь не пострадала… Он об тебя ноги вытер, ты хоть это понимаешь? Ведь он прекрасно знал, что не бывать тебе его женой! Прекрасно всё знал, и почему же он?.. Я его всегда за лицемерие терпеть не мог, как ты… этого не видела? Ты ведь не глупа! Что, ослепла от страсти, как кошка?..
От дикой боли Наргиз не успела даже вскрикнуть, как оказалась уже на кровати и тут же, держа ещё её косу намотанной на своей руке, он навалился на неё.
Казалось, что это никогда не прекратится, всё её тело было уже изуродовано толстыми пальцами мужа: за малейшую попытку сопротивления он с ещё более страшной силой сдавливал её своим телом и, тяжело дыша, рвал зубами и пальцами её кожу без малейшего намека на жалость. Лишь когда стали в комнату проникать, разгоняя ночную тьму, дымные очертания предутренних сумерек, он вдруг отвернулся от неё и почти мгновенно стал устало похрапывать.
Наргиз полубезумным сухим взглядом (слёзы были все выплаканы ещё до свадьбы) следила за загадочной игрой предрассветных теней и вслушивалась против своей воли в неожиданно ставшие ей омерзительными звуки этой жизни. Она привстала, не глядя на мужа, но ощущая кожей его присутствие — своей, как ей казалось, заживо содранной, но ещё хранящей ощущение её жизни плотью.
— Только не долго… — неожиданно перестав храпеть, сонно пробормотал Исмаил. — Не надолго, говорю… — повторил он, и тут же снова раздался его храп.
Кровать скрипнула, освободившись от измученного тела, и Наргиз, сделав несколько шагов, от боли буквально переломилась напополам и поспешно опустилась на пол, больно ударившись в последний момент головой о косяк двери. Она прошла по тускло освещённому предутренней щербатой луной коридору и вышла во двор. Ещё наверху ей показалось, что она разглядела во тьме ветвей странное видение, которое манило её рукой к себе. Она вышла на улицу и огляделась. Возле махара сидели, съёжившись от предутреннего холода, какие-то люди, не обращавшие на неё никакого внимания, на противоположной стороне виднелся обрывистый берег Гянджачая.
Сколько раз туда она убегала в детстве со своими друзьями и подружками, и как весело там было в радужных брызгах неглубокой, но такой бурной и шумной реки? Она в оцепенении вглядывалась в людей у махара, пока не поняла, что это дежурные у еле тлевшего костра, которые должны были готовить с утра пораньше еду для продолжения свадьбы, но поняла это как-то неосознанно и как что-то несущественное. Ворота в отчий дом, были открыты настежь…
Она направилась было к домику бабушки, но, заметив множество обуви, расставленной прямо у дверей под навесом, остановилась и обернулась в сторону дома, как бы что-то припоминая. С каждой ступенькой в ней прояснялось сознание, заменяя эти ощущения мыслями. В конце веранды, скрестив ноги под собой и прислонившись к перилам, сидела бабушка. Она медленно повернула голову в сторону внучки, и Наргиз увидела такое родное, но безжизненное лицо. Она подошла и, опустившись на колени перед нею, прижалась к её рукам, протянутым навстречу, своим лицом. Молчание прервал сухой, отрывистый шёпот старухи:
— Как ты пела, девочка моя. Но что ты здесь делаешь?..
Наргиз, не отвечая, присела поближе и, как маленькая девочка, положив голову ей на плечо, стала перебирать в своих руках морщинистые пальцы бабушки.
— Наргиз, ты тоже привыкнешь. На земле всегда трудно жить, никому жизнь легко прожить не удавалось. Во все времена было так и будет вечно…
— А как же счастье, что с ним, есть ли оно вообще или оно бывает доступно только в сказках? — скрипнула зубами Наргиз.
— Даже когда человек счастлив, он об этом может лишь догадываться. А счастье… А какое оно — кто его видел? Потому и появились сказки, и верят в них только в детстве. У взрослых слишком много хлопот с ними.
— А любовь? Ты же говорила, что это и есть счастье, — взяв за руку бабушку, прошептала Наргиз.
— Когда люди взрослеют и не верят в сказки, они выдумывают взамен любовь.
— Так, значит, это всё обман? — отстранившись от бабушки, тихо прошептала Наргиз.
— Теперь уже да… Придёт день, и с ним твоя новая жизнь — жизнь замужней женщины. Потом у тебя будут дети — вот и всё… И тебе достанутся сказки для уже твоих детей, и ещё песни — твои песни для них.
— Песни?..
— Да, только в них живёт правда на земле, но только в настоящих песнях, которые и петь надо уметь. Ты умеешь… Потому мне так страшно жить, — Наргиз увидела слезинку, скатившуюся с по щеке своей бабушки.
— А зачем они, когда нет выбора? — стараясь не заплакать в ответ, спросила Наргиз.
— Выбор есть, и у меня был выбор, но я… Я родила твоего отца и его сестёр.
— Выбор… — прошептала Наргиз, приподняв голову и вглядываясь в крашеные хной с проседью на проборе волосы бабушки.
— Да, выбор: я пела так же, как и ты, как учила меня моя бабушка, чтобы воздух становился кровавым от боли, или небо, как радость, входило в чужие души вместо глупых и сытых праздников.
— А у меня есть выбор?..
— Не надо, внученька, — положив руку на лицо внучки, попросила бабушка. — Лучше я расскажу тебе в последний раз сказку… Какую ты хочешь?
Наргиз, не отвечая, обхватив её голову руками, поцеловала морщинистую щёку и встала. Бабушка настороженно, глядя слепыми глазами в сторону рассвета, укуталась с головой в платок и зашептала слова молитвы, которые отрывистыми звуками разбрасывал в сумерки лёгкий ветерок.
Наргиз спустилась во двор и была остановлена каким-то странным скрипом. Она оглянулась, но ничего не заметила и лишь зайдя за угол, увидела, что скрип издавала дверца, ведущая в подвал. Она замерла в ожидании чего-то давно ею предугаданного, чего-то такого, что именно сейчас должно было сбыться. Из распахнувшейся дверцы показалась почти неразличимая в сумерках тень. Через некоторое время Наргиз разглядела в ней старуху, сгорбленную, в чёрном одеянии, в платке, так низко повязанном на голове, что не было видно лица.
