…Сабир-даи тотчас после встречи с Фирюддином, оставив за себя помощницу Тамару, преданнейшее ему существо, отправился домой. По внешнему облику мужа Ширин поняла, что случилось нечто ужасное, но не посмела приставать с расспросами. Надо будет — скажет всё сам. Сабир-даи молча кивнул головой в сторону женской части дома.
— Фирюза в школе, но скоро уже должна прийти, а Наргиз придёт попозже, у неё сегодня ещё какие-то лабораторные занятия… — поняв немой вопрос, ответила Ширин.
— Придёт Фирюза, отправь её за Наргиз, и никаких отговорок! Я сейчас в город, чтобы никуда не уходила.
Ширин, привыкшая повиноваться, молча кивнула головой и потом долго смотрела вслед уходящему мужу. Закрылась за ним налитка в воротах, послышался звук заводимого мотора, а она стояла как изваяние, боясь поторопить время, пока остановленное раздумьем, но готовое безжалостно мчаться навстречу непоправимой беде.
Днём в азербайджанских семьях мужчина по древнему обычаю превращался в охотника за добычей, которую ждут дома, поэтому Сабир-даи отправился в город на поиски Исмаила. (Во всех городах на земле так: жители одного района считают другие районы за «город», ближе к географическому центру, интересно, а где же при этом они сами живут?)
В городе, в том районе, который в обиходе был прозван «суконкой» (в Кировабаде по непонятному обычаю все районы прозывались ещё и по названию предприятий или по прозвищам компактно поселившегося пришлого населения). Сабир-даи без особого труда разыскал Исмаила: такому деловому и уважаемому человеку трудно было что-то потерять или ему самому затеряться. Первый же солидный, то есть, по азербайджанской традиции — пузатый, медлительный прохожий на вопрос Сабира-даи обстоятельно поведал о местонахождении Исмаила.
Исмаил уже не прятал глаз — спокойно, с достоинством встретил вопрос.
— Ты это скрывал?
— Я же пока не уверен, Сабир-муаллим, скоро выяснится всё. Подождать надо… — спокойно ответил Исмаил.
— Когда эта тряпка разболтает всему городу? — заскрипел зубами Сабир-даи.
— Не успеет, за ним Октай с дружками поглядывает. Его я не посвятил в это. Зачем мальчишке всё знать? Но сказано, что если этот босяк начнет порочить честь нашего рода — спуску ему не давать! Вот и всё. У нас ещё есть время. Ты говорил с… нею?
— Пока нет, она ещё в институте… — горько вздохнул Сабир-даи.
— Тут знакомый один помог, Сабир-даи, я, кажется, уже знаю, кто это мог быть, — неожиданно посмотрев на почерневшее лицо собеседника, сообщил Исмаил.
— Кто? — вырвалось у Сабир-даи.
— Эхтибар. Сын твоего, нашего друга Мешади…
— И не только друга, но и какого-то там дальнего нашего родственника моей жены, — призадумался Сабир-даи. — Так. Но свадьбе не бывать! И дружбе тоже. Меня не просто оскорбили — у меня навеки украли честь! Так даже враг бы не поступил: по-воровски подкрасться… Хотя враги тоже бывают разными, — тут Сабир-даи, махнув рукой, встал вполоборота к Исмаилу и, с трудом сдерживая слезу, уже в сторону бросил: — Где Мешади? И этот… Этот выродок? Родственник?.. Кто-то кому-то там сводным братом у них приходится, найти бы этих сводных братьев. Моя доброта им родство со мной обеспечивала.
— Мешади в деревне, а парень где-то болтается с дружками, не работает, не учится пока… Какие-то спекуляции проворачивает в России, сейчас отдыхает, — сообщил оскорблённому отцу Исмаил.
— Мешади давно в деревне, и сколько всё это длится? — нахмурился Сабир-даи.
— Длится давно, но дружба в эти встречи перешла недавно, он две недели как приехал, и даже его отец об этом не знает.
— Что теперь делать? — задавая этот вопрос, Сабир-даи окончательно повернулся к собеседнику спиной. Тот невозмутимо стал перечислять:
— Первое: заткнуть рот этому болтуну, хотя обидно дело иметь с таким ничтожеством. Второе: я уже послал приглашение от твоего имени Мешади. Тут ещё одна сложность: Мешади потому так и застрял в деревне, потому что ждёт сынка. Готовится свадьба Эхтибара с какой-то деревенской дурёхой. Третье: сам этот подонок прекрасно ведь знал, куда лезет.
— Так, Эхтибара и этого… соседа бери на себя, только поаккуратней… Сам не берись, и Октая зря толкаешь, хоть и мальчишка, и маленький срок будет, но ты ведь знаешь, сколько дураков на свете? Используй их… А я займусь Мешади — ехать недолго, завтра с утра сам и доеду, ждать, когда он припрётся, времени нет. Но породниться с этими, кто у меня всю жизнь с руки еду брал?!. Не-ет! Даже к делам в России — и то по моему слову пристроили этого выродка…
Кивнув друг другу, мужчины направились к своим машинам, припаркованным сзади построенной наспех чайханы несуразного вида, через большие стёкла которой сквозь клубы табачного дыма с трудом различались лица оживлённо беседующих посетителей.
— И как она только могла… Как только посмела?.. — Исмаил обернулся на звук голоса, но Сабир-даи был уже далеко, чтобы сказанное им можно было услышать. Исмаил удивленно пожал плечами и долго после не мог понять: он ли сам это произнёс, или порыв ветра усилил глухую, страшную боль отца.
Наргиз стояла в кругу подружек, когда заметила сестрёнку, ходившую по внутреннему двору института и о чём-то расспрашивавшую студентов, попадавшихся ей навстречу. Наргиз помахала ей рукой, чем вызвала осуждающие взгляды собеседниц (разве может девушка на выданье вести себя так непосредственно, как ребёнок?)
— Наргиз, папа сказал, чтобы ты немедленно шла домой! — протараторила Фирюза, с детской завистью поглядывая на наряды взрослых подружек сестры.
— Зачем? У меня же ещё занятия, — с недоумением ответила ей Наргиз. Девочка, не ответив, лишь пожала плечами.
Всю дорогу Фирюза болтала без умолку, рассказывая о своих школьных событиях, и на вопрос Наргиз, что же произошло дома, ничего вразумительно не объяснила, что лишь усилило тревогу девушки. Гигантские чинары с нежными распускающимися листьями ловили с грустью тревожный взгляд своей любимицы. Обычно она беседовала с ними, оглядываясь по сторонам, чтобы эти беседы не подслушивались случайными прохожими.
Чинары для неё были частью её полусказочного существования, в котором отец был добрым великаном, сестренка и братья — неугомонными, проказливыми чертенятами (а так и было на самом деле), бабушка — повелительницей этого странного и доброго мира и, наконец, мама — хрупкое и нежное видение, чей шёпот она улавливала в шорохе листьев, запах угадывала в аромате цветов, а танцующую походку — в невесомом движении облаков. Наргиз не застряла в игрушках, как обычно говорят в таких случаях, просто она была отмечена самим детством — таким редким даром уже взрослой жизни, поэтому и люди, встречаясь случайно с нею, помимо изумлявшей их красоты, ощущали и чистоту чего-то невероятного, небесного с правами на сказки волшебного мира. И в этот мир среди весеннего яркого дня языками непонятных змеиных сумерек вползали взрослые тревоги. Наргиз чувствовала, что что-то неуловимо с недавних пор стало меняться, и только сейчас всё это, собравшись по частицам в ней, стало перехватывать дыхание удушающим жаром тревоги.
Войдя в свой двор, она не пошла сразу в огромный кирпичный отчий дом, дом, скрывавший в себе тайны её мира, а направилась в небольшое строение, где была поселена её бабушка — мать Сабира-даи. Бабушка сидела на дастархан-тахте, покрытой потёртым, с залысинами стареньким ковром. Сзади неё из приоткрытой двери манил к себе загадочный сумрак, скользящей прохладой своей таивший много ещё недосказанных, не сотканных из воспоминаний бабушки преданий и сказок. Бабушка уже почти не видела: её глаза давно уже затягивались белым плотным туманом бельм. Но своих внуков, в особенности Наргиз, она отличала даже не по звукам их шагов, а по трепету родной детской крови, оживлявшей её душу. Она преображалась, скрывая старческие недуги, и вытаскивала из-под цветастого старушечьего платка, разложенного на столе, нет, не лакомства, а поделки, безделушки, смастерённые её умелыми руками. Иногда было непонятно, как из обычных предметов — кусков материи, прутков, глины, веточек — вслепую можно изготавливать такие вещи. У Наргиз с сестрой был целый самодельный сундучок, полный таких редкостей. Каждая из них была связана с очередным повествованием бабушки о красивых людях, далёких странах, диковинных зверях и случаях, приключавшихся с ними и с рассказчицей и слушателями.
