Фирюддин с Розой тут же изобразили полное безразличие к секретам гостя и стали перешёптываться о чём-то своём, но достаточно членораздельно, чтобы и старик слышал и знал, что речь идет не о его деньгах.
— Этого хватит? — поймав за руку женщину и показывая туго перевязанную пачку, спросил гость.
— Не знаю, спроси у Фирюддина! И не ломай мне руку…
— Что ты у женщины спрашиваешь? Как будто не знаешь их, кто из них в таких делах что понимает? Одна, понимаешь, такую цену назовет, другая ещё добавит… Фирюддин с незаинтересованным видом взглянул и махнул рукой.
— Что, не хватит? — оторопел старик.
— Ну как может хватить? Тебе же говорят: целой тушей продают!
— Ну, Фирюддин, сделай что-нибудь! Мне так хочется нос утереть всей улице, чтобы знали, какие гости у меня бывают. Я же порядочная женщина, а не какая-то там русская… — захныкала Роза.
Фирюддин посмущался, но недолго, чтобы успеть своевременно выхватить из рук старика пачку денег, и, небрежно пересчитав купюры, направился к выходу. Он удалился в самый ответственный, в самый пикантный момент (не зря Роза называла его колдуном: умел он без уговора сделать сам, что от него требовалось, и от других получить то, что ему хотелось). Старик молча уже тискал женщину, и ему было не до приличий шариата. (Слава Аллаху, и Роза не была мусульманкой!)
Фирюддин без всякого сожаления к влюблённым, вернувшись на минутку, всунул старику несколько бумажек и, не прощаясь надолго, сказав, что будет ждать покупателей на базаре, испарился. Все чувства старого мужчины вырвались на простор широкой кровати. Он давно уже изнемогал под гнётом волшебных, многообещающих глаз Розы. Фирюддин, послушав под окном рычащие звуки любви, вздохнул, закинул шарф за плечо и, как каторжник, рванул на долгожданную свободу. За калиткой, заглядывая сквозь щели во двор, ёрзала косоглазая соседка и делала вид, что именно на этом дворе, перелетев через саманный забор, заблудилась её курица. Соседка была недоверчива и непреклонна:
— Фирюддин-джан, помоги курицу поймать…
— Какая такая курица? — весело приближаясь к грудастой соседке, поинтересовался бездельник.
— Я сама своими глазами видела, как она, сдуру спасаясь от кошки, перелетела в этот двор…
— Да нет там никакой курицы… Роза — городская женщина. Это ты из деревни и развела тут… сельское хозяйство, — махнул рукой Фирюддин и как бы случайно захватил ею грудь соседки.
— Вот-вот, боюсь, что эта… — без всякого смущения отрывая руку бездельника от своей груди, проворковала соседка. — …сам знаешь кто мою курочку уже в кастрюлю отправила. Жрать-то ей нечего — она же ни дня в своей жизни не работала… Пусти, моя курица там… — не обращая внимания на бесстыжие руки Фирюддина, запричитала женщина. Не забывая работать языком, она пыталась отодвинуть собеседника и пролезть в калитку.
— Женщина, это что такое? — сменил тактику Фирюддин и, изо всей силы обняв соседку, прижал её руками за бёдра к себе. — Кругом же люди… Я место тут знаю — пошли туда. Муж у тебя на работе?
— Бесстыдник, — покраснела соседка, как-то очень слабо вырываясь от нахала.
— Вот тебе три рубля. Самая хорошая курица на базаре стоит не дороже двух. А, кстати, ты за куриц налоги платишь? А за деревья в саду? Хрущёв приказал платить за всё… — Фирюддин, удерживая её податливое тело, достал из кармана бумажку и засунул купюру в лиф женщины.
— Пошёл твой Хрущёв знаешь, куда?.. Куда ты меня приглашаешь? — перейдя на шёпот, ответила раскрасневшаяся соседка.
— Пошли, увидишь… — изнемогая от желания, предложил бездельник.
— Только ненадолго… Дети скоро из школы придут.
— Мы успеем…
Рассказывать о том, что было дальше, не стоит. Это дело сплетников…
Потеряв некоторое время на подозрительные услуги женскому роду, Фирюддин быстрым шагом направился к центральному входу главного городского базара. Идрис, сидя на ящике перед входом в свою мясную лавку вместе с друзьями и знакомыми, пил чай и ждал своей очереди для игры в нарды. Фирюддин подошёл к мяснику и, поздоровавшись со всеми, недолгим образом пошептался с ним.
— Иди к Арифу… — показал рукой Идрис на своего помощника и добавил: — Вон, стоит с участковым. Деньги отдай ему.
Ариф, хладнокровно взяв обговорённую сумму, не задавая лишних вопросов, отдал три туши, сложенные на тележку, и продолжил прерванную беседу с участковым милиционером.
Фирюддин отправил одну тушу к себе домой, ещё одну припрятал для дружков и остался ждать любвеобильного старика у самого начала торговых рядов. Ждать пришлось довольно долго. Фирюддин умел и любил водить за нос простаков. Так и в этот раз он сумел убедить старика и его сыновей в том, что всё человечество завидует им — обладателям космического барана. При этом он клялся и бил себя так яростно по щекам, что привел в смущение весь базар. Фирюддин после пожалел, что отправил одного барана домой. Даже Ариф с участковым призадумались и, поглядывая исподлобья на конкурентов, выспрашивали в мельчайших подробностях все сведения о космических баранах. И, отводя в сторону Фирюддина из толпы деловых, уважаемых людей, стыдили его и уговаривали уж им-то, нужным людям, сделать одолжение и продать подешевле. Фирюддин перепродал им какие-то куски замороженного мяса, купленные совсем уж по дешёвке за время ожидания простаков у какого-то русского сверхсрочника. Мясо понравилось.
Ариф, прослезившись, сознался, что такого ароматного, а значит, вкусного мяса он отродясь не нюхал. Мамед (ну тот, уж очень длинноносый, нашедший Фирюддину пройдоху военного) давно уж делал знаки и руками, и ногами, показывая, что пора убираться от греха подальше. Остальные дружки, ошарашенно поглядывая на аукцион космических баранов и серьёзных людей, потихоньку передвигались ко второму выходу базара — в сторону моста через Гянджачай (там ещё тогда через мост был Дом офицеров). Но их опасения были напрасны: почему-то действительно весь город заговорил и возмечтал о таких вкусных баранах. Долго ещё люди спорили и оценивали вкусовые качества космических баранов.
Попутно Фирюддин продал, выдав за китайский, парашютный шёлк, доставшийся ему от того же сверхсрочника, жене городского прокурора, прибывшей лично на базар, чтобы от самого Фирюддина узнать всю правду об этих баранах. Деньги плыли в руки Фирюддина сами собой: он не жульничал и, подведя сверхсрочника вместе с его дружком, таким же пьяным военврачом, к опоздавшему на аукцион уважаемому Эльчину, заведующему городской гостиницей «Гянджа», продал ему в утешение офицерские хромовые сапоги, кожаную куртку для пилотов и упаковку одеколона «Шипр». (Вряд ли кто сейчас знает, что это такое, но в те времена…)
Но весь этот суматошный день (впрочем, и другие не лучше были) Фирюддин чувствовал на себе чей-то внимательный взгляд. Иногда он спохватывался и, оборачиваясь, пытался перехватить его и понять, что и кому от него нужно. Но всякий раз отвлекался на множество других глаз, знакомых и незнакомых. Внимание его сразу же переключалось, и он на какое-то время забывался в своих шутках и проделках, пока опять чересчур назойливый взгляд не начинал раздражать его бессмысленной бесстыдностью.
И уже потом, сидя в чайхане у Анвара (главного чайханщика базара, которому платили дань другие чайханщики), он заметил Октая, но тут же потерял его из виду. Тем более, что вокруг стоял обычный галдёж его дружков, и он, Фирюддин, был сегодня не просто в центре внимания, а становился, и, судя по всему, надолго, предводителем общества хитрецов и пройдох. Хвастовство и свое, и чужое, лесть со стороны дружков настолько вскружили ему голову, что он как только решил про себя поквитаться с Исмаилом, тут же забыл про мальчишку. Утренние события он даже и не вспоминал — в карманах не помещались деньги, в голове самодовольно зрели новые проделки, и весь мир покорить ему бы сейчас ничего не стоило, вот только нужно немного передохнуть с друзьями…
Как же потом встретила сперва уважаемого, а потом не очень главу семейства из объятий Розы и с пустыми карманами его семья, рассказывать не стоит, если даже женщина — его жена — при всех, не стесняясь, несколько раз срывала с его головы папаху и бросала её наземь. В довершение всего у него заплетались язык и ноги, а сзади из пояса брюк или, точнее, шаровар торчала бумажная роза.
