Уже днём, подсчитав убытки, Узбековы, приняли решение закрыть свои бордели. Им пришлось сходить в полицию, отстоять в очереди, пока полицейские, устав избивать нарушителей комендантского часа школьного возраста, не приняли от них соответствующее заявление. Так вполне официально княгиня с княжной перешли на нелегальное занятие проституцией. Комиссар участка, подмигнув Ирине, на клочке бумаги карандашом написал цифрами стоимость его личной ежемесячной лояльности.
Но гауптман не раз их вылавливал на улицах и затаскивал Лизу, которую считал своей собственностью, даже в подворотни, если не находилось более удобного места для проявления «ярости тевтона». Солдаты его взвода в таких случаях добросовестно охраняли парочку, глазами поедая неприкаянно бродившую поблизости Ирину. Но вскоре на гауптмана Грефа был написан донос. (Кто бы это мог быть?) Лизу вызвали в городскую комендатуру, которую она несколько дней потом не могла покинуть, но где неплохо подзаработала. Она подтвердила все обвинения против гауптмана. С ней, довольный таким сотрудничеством, согласился даже начальник гестапо. Герр Греф как-то быстро исчез из её жизни (да и из своей, скорей всего) где-то на полях последних сражений вермахта. Для Лизы и её матери начались обычные рабочие будни.
Но прогулки этих двух женщин по дневным бульварам Парижа продолжались недолго. Их вскоре заприметил и по достоинству оценил один из исполнительных директоров Международного Красного Креста во Франции, некто Альфонс Альма. Статус Узбековых сильно повысился. Вся семья получила работу, зарплату в швейцарских франках и особый ежемесячный продуктовый набор. Французские франки и рейхсмарки мало уже что значили в ту пору. Излишками продуктов князь стал платить родственницам зятя в новом, нелегально уже открытом борделе по прежнему адресу.
Но в Красном Кресте Ирина с дочерью вели себя очень целомудренно: никто, кроме Альфонса, не имел права оставаться с ними наедине. Бывали недели, когда женщины не имели никаких порочащих их связей на стороне. Это сильно их тяготило, но терять престижную, а главное, сытую работу в такое время им не хотелось. Поэтому они терпели, как могли. Альфонс Ирину с Лизой не на шутку ревновал даже к их законным мужьям. Зато как наладилась культурная жизнь благородного семейства… Они посещали всевозможные выставки, раз, а то и два в неделю оперу, частенько Альфонс устраивал им походы в лучшие рестораны города. Удостоверения сотрудников Красного Креста магическим образом спасали их от облав с наступлением комендантского часа.
Это были лучшие дни в его жизни по признанию самого Альфонса. И их он хотел продлить как можно дольше. Он запирался с ними в спальне, а князь с зятем, который брал незабвенную гитару в руки, начинали концерт из романсов… После каждого романса князь делал знак зятю на антракт в концерте и заглядывал в дверной глазок. Он хорошо знал вкусы и предпочтения своих жены и дочери. Дочь предпочитала итальянскую музыку, а жена классический русский романс. Потому, если Альфонс был на Ирине, звучал русский романс, а если на Лизе, то «О соле мио». Это было даже не фальшиво, а просто паршиво.
Начало лета принесло Узбековым две новости. О первой сообщили все газеты, и под военные марши беспрестанно день и ночь загорланило лондонское радио: союзники высадились в Нормандии! Вторая новость вызвала настоящую радость в семействе: наконец-то Лиза забеременела. Мадмуазель Сосьи за это известие получила в подарок от Ирины право на месяц заменять её у особо богатых и щедрых клиентов. Но мадмуазель к вечеру того же дня просто исчезла. Больше всех был счастлив Анатоль.
В один из июльских дней парижан ожидал фурор. Париж, избалованный зрелищами и событиями как ни один другой город планеты, стал местом проведения парада пленных союзников. О параде семья узнала заблаговременно от одного из постоянных клиентов Лизы, вполне себе порядочного гестаповца. В один и тот же день в Москве и Париже прошёл парад пленных. В Москве горожане просто, но совсем не равнодушно смотрели на жалкие остатки вермахта, а в Париже… А в Париже французы с вековой злобой на извечных своих врагов — англичан как-то быстро распоясались: мужчины и женщины норовили выхватить из колонны пленных и устроить самосуд. Немецким конвоирам пришлось несладко: горожане распалялись всё больше и больше. И немцы стали применять силу против воинственных парижан. Но это было нелегко: колонны пленных — бравых здоровенных англосаксов — сопровождали не усатые великаны-тевтоны на своих лошадях под Триумфальной аркой в Париже, как это было в сороковом году, а пузатые, больные, еле волочащие ноги резервисты великого Рейха. Впрочем, помимо ожиревших среди конвоиров попадались и чахоточные. Некоторые конвоиры в силу своей слабости доверяли нести свои винтовки пленным англосаксам. И не только они — были ещё конвоиры на костылях… На костылях с маркировками Procter & Gamble и Harley Davidson. Эти костыли великая Германия получала от Американского Красного Креста для своих ветеранов с самого начала Второй мировой войны и вплоть до создания блока НАТО после войны… не бесплатно. (Цивилизованные люди воюют между собой, что тут ещё сказать?)
Узбековы никак не ожидали встретиться недалеко от вокзала с мадмуазель Сосьи. Все были обрадованы неожиданной встречей — после кошмарной ночной облавы в борделе мадмуазель Сосьи пришлось втайне благодаря своим связям лечиться в частной венерической клинике. Подобные же проблемы были и у семейства, а препаратов в заветной аптечке для лечения не хватило. И где и что достать, им было непонятно. Уже известный среди проституток Парижа американский пенициллин был большой редкостью, не продававшейся в обычных аптеках, как и другие контрабандные товары. Даже Международный Красный Крест не мог им в этом помочь. Поэтому встреча была взаимно искренней и радостной. Мадмуазель Сосьи испытывала неизбежный после лечения дефицит денежных средств.
Показалась колонна пленных, направлявшаяся к вокзалу — конечному пункту своего парада. Её сопровождали бронемашины и мотоциклисты, украшенные множеством цветов. Толпы горожан на тротуарах зашумели: раздались проклятия и ругань в адрес пленных. Понурые, глядящие исподлобья на парижан пленные у Узбековых сочувствия не вызывали, скорее наоборот.
— Вот, только посмотрите на этих ублюдков — с большевиками… с большевиками союз заключили… — вырвалось у князя. — А ещё европейцы! Тьфу! — он смачно плюнул в сторону пленных, но попал в конвоира. Тот, не раздумывая, подошёл к князю и вмазал ему пощёчину. Затем развернул его и отвесил пинок. Князь растянулся на тротуаре, очень больно приложившись к асфальту лицом. Женщины бросились его поднимать и отряхивать от пыли. Потом Узбековы подобострастно улыбаясь и кланяясь, от греха подальше смешались с толпой. Но мадмуазель Сосьи не могла так просто испортить себе праздник. Она превратилась в фурию: не одному военнопленному она в тот день влепила оплеуху, не одному сумела расцарапать лицо. Пришлось ей удовлетворять до утра пару десятков восхищенных её храбростью немецких офицеров. (Не бескорыстно). Праздник парижанам удался. После него дворники, шаркая метлами, собрали горы, целые горы цветов…
Август. Солнце уже не так сильно печёт городские улицы и пыльные стёкла бесчисленных окон домов старого Парижа. Погода флиртовала с городом… Совсем ещё недавно через ту же Триумфальную арку проходили под конвоем немецких солдат пленные союзники, теперь роли поменялись. Союзники с флагами и на машинах, и на танках, обвешанных букетами цветов, проехали как победители. За ними чуть позже побрели вчерашние конвоиры — безоружные, унылые, в грязных мундирах вермахта. Многие ковыляли, опираясь на трости, были среди них и те, кто опирался на белые профессиональные трости для слепых, были и те, кто, потеряв протезы рук, шли в колонне, пытаясь то ли помахать парижанам, то ли совладать с пустыми рукавами, которые норовили путаться на груди, или же обматывать ими шеи вместо шарфов. Это были тевтоны, которых Гитлер заставлял наносить поражение за поражением англосаксам на земле великой Франции, пока, чудом уцелевшие, здоровые тевтоны бились насмерть с несносными большевистскими ордами на землях Третьего рейха. Те же парижане добросовестно орут и плюются им вслед и пытаются обнять и расцеловать всех союзников. Больше всех радовалась приходу освободителей мадмуазель Сосьи. К исходу ночи она зацеловала не один взвод победителей — не бескорыстно, разумеется. Праздник прошёл на славу. И море, море цветов…
