Наступивший год слишком быстро стал превращать надежды аристократического сословия человечества в пыль и в прах. Немцы мрачнели и ожесточались. Куда исчезла их галантность даже в общениях с парижскими таксистами и лавочниками? Появились слухи о партизанских отрядах — маки. В очередях за продуктами заговорили и о новом правительстве республики в лондонской эмиграции. У бедноты парижских кварталов стали отбирать радиоприёмники. Пойманных за руку подростков, рисовавших оскорбительные надписи на стенах домов в адрес немцев, горожане перестали жестоко избивать. Летом 1943 года очередная катастрофа вермахта заставила приуныть большую часть русской эмиграции.
Началось странное движение небольшой части дальновидных эмигрантов, обманутых в своих ожиданиях. Изыскивались и средства, и возможности покинуть этот беспокойный континент и переселиться в свободную процветающую Америку. Возглавили этот процесс полузабытые всеми генералы царской армии, в чьих услугах никто не нуждался. Этих генералов большинство эмигрантов искренне ненавидели, считая их главными виновниками своих трагедий. Им и не только им надо было уже подыскивать более спокойное, безопасное место, подальше от сотрудников советских спецслужб, хозяйничавших во Франции даже в такую тяжёлую годину для России, как у себя дома. Немцы же окончательно забыли про свою добропорядочность, особенно военные патрули. Они каждый вечер навещали бордели семьи Узбековых и каждый раз вели себя просто отвратительно и бесцеремонно: услугами персонала пользовались бесплатно, ели и пили, ни в чём себе не отказывая. Пришлось князю поднять расценки для других клиентов. А этих платежеспособных клиентов становилось всё меньше и меньше.
Узбековы страдали вместе со всеми русскими эмигрантами. А вот немцы удивляли их всё больше. Однажды в бордель к Узбековым в четыре часа утра ворвались немцы. Гардеробщица, спавшая в холле у входной двери, подняла такой трезвон дежурным колокольчиком, что проснулись и протрезвели даже клиенты, живущие в борделе по годовому абонементу. (Редкостные развратники и пьяницы, но очень платежеспособные люди, нуждающиеся в защите от закона). Началась паника, усилившаяся от грохота ударов в двери. Проститутки попрятались с некоторыми клиентами в потайной комнате. Князь был скинут с кресла, где спал в обнимку со слюнявым сенбернаром, пинком немецкого сапога. Следом к нему, подгоняемый пинками и оплеухами, присоединился любимый зять, потерявший в постели тещи дорогущий пакетик настоящего кокаина. Обрюзгший, с отвислым пузом, с астматической одышкой немецкий гауптман представился и приказал собраться всему персоналу роскошного борделя в огромном холле.
— Мадам, — обратился он к Ирине Узбековой, — здесь собрались все ваши сотрудницы?
— Да, герр Греф… — кокетливо изогнула свой тугой зад княгиня, воздев синие очи к расписанным лучшими художниками Парижа сводам холла борделя. Ангелочки на росписях стыдливо запрятали свои луки и стрелы в хламидах окружавших их христианских мучеников. За полуобнаженной святой Екатериной спрятался перепуганный сатана.
— Я проверю. Сейчас подойдёт взвод комендантской охраны, — шваб повернулся к Ирине и с самым серьёзным видом погрозил ей толстым коротким пальцем. — Вы не знаете, как вы рискуете! Теперь осмотрим ваших работниц… И посетителей.
Осмотр хотя и был придирчивым, но не долгим. Немцы быстро избавились от случайных клиентов. А тех, у кого не было с собой денег или рекомендаций в виде дорогих часов или хотя бы золотых перстней, позже отправили в гестапо. От осмотра персонала гауптман пришёл в ярость:
— Это и есть ваши красотки? Вы думаете, что я не помню, какие у вас есть девочки?
— Времена такие… — пролепетала Ирина, понимая, что ей её хитрость не удалась, и выдать за проституток двух уборщиц слишком уж зрелого возраста и таких же по возрасту тощую гардеробщицу и косоглазую повариху уже не получиться.
— Я жду, — еле сдерживаясь, побагровев от злобы, произнёс гауптман. — Хитрить?
Ирина обречённо вздохнула и, подойдя к шнуру у окна, несколько раз дёрнула за него. Вскоре на балконе второго этажа открылась потайная дверь, спрятанная за картиной с изображением бесстыжей монашки, и оттуда появились настоящие проститутки. Послышался шум и гвалт у закрытой входной двери. Гауптман не обманул: в вестибюль вошло человек двадцать в форме и с оружием. Подошедший взвод мало чем напоминал вояк начала войны. Это были обычные немцы: худые и толстые, высокие и приземистые, старые и почти подростки в мешковатых мундирах. Прямо скажем, не арийские воины с агитационных плакатов ведомства Геббельса. Они разбрелись по комнатам с фривольными картинками на стенах и принялись хозяйничать по законам военного времени.
Гауптман ткнул пальцем в Лизу:
— Я покажу тебе ярость тевтона. Пошли…
Лиза обернулась на мать, встретила её ответный взгляд и с гримасой согласия молча повиновалась. Она взяла толстяка за руку, покорно улыбнулась ему и повела его в свою рабочую комнату. Толстый тевтон вошёл за ней следом, расстегнул ремень и спустил брюки. Его живот вывалился наружу и повис, как большой ком сырого теста. Княжна скинула с себя халат и принялась раздевать гауптмана. Даже стоя на коленях, она была почти вровень со стоящим толстяком. В опустевшем холле остались князь со своим зятем и гардеробщица. Остальные девушки в номерах принялись за привычную свою работу. Солдаты, которым не хватило проституток, организовали очередь.
— Разорён… Разорён… — шептал князь, еле сдерживая слёзы. Мимо него то и дело проносились уборщицы и повариха, пронося на подносах еду и вина в разных бутылках по комнатам. Немцы были очень требовательны и заказывали только самое дорогое из еды, а в винах они не разбирались, и князь жульничал, как мог, чтоб хоть на чём-то сэкономить. А за окнами в весенних сумерках крякали клаксоны автомобилей, раздавался говор и смех прохожих. Никому, похоже, не было никакого дела до кошмаров комендантского часа. По требованию гауптмана к нему с Лизой вскоре присоединился её муж Анатоль.
Анатоль неплохо играл на гитаре, о чём непонятно откуда был осведомлён гауптман. А у Лизы был неплохой голосок. Репертуар семьи герру Грефу тоже был известен: Лиза начала этот странный благотворительный концерт с песни «Очи чёрные» и завершила романсом «Отцвели уж давно…». В паузах между романсами Анатоль помогал гауптману совершать насильственные действия с певицей. Затем Лиза сама с большой охотой совершила чудо: она станцевала в пеньюаре без трусиков, но в туфлях на высоких каблуках «Цыганочку» с выходом. Когда княжна затряслась с прогибом спины назад, поочередно подёргивая плечами, герр гауптман чуть не сошёл с ума… У него воздвиглись на небывалые доселе для него высоту и длину детородные органы, заколыхался студнем огромный живот, задрожала на голове железная каска с чёрным крестом, он бросился на танцовщицу и, безжалостно ударив её несколько раз по лицу, беспощадно изнасиловал. Танец был несколько раз повторён на бис с нужными для гауптмана последствиями. Он был поклонником запрещённого в рейхе цыганского искусства. Это совсем скоро привело его к печальным событиям, полностью опорочившим его безупречную военную карьеру.
Сексуально-музыкальное безобразие длилось до утра. Лиза предпочитала петь, гауптман предпочитал и то, и другое, в зависимости от степени своей усталости. Всё-таки неплохое образование получали барышни из приличных семей Российской империи. Герр Греф остался весьма доволен искусством супругов, но служба есть служба! Чем только не пожертвует немец ради неё? Пришлось ему поторопиться на смену караулов. Но в последний момент оккупант проявил невероятную любовь к танго. Хрипло взвыла грампластинка, и гауптман повёл в последний раз в танце на глазах Ирины её дочь, прижавшись к ней щекой, в такт музыке прямиком на ковёр, где и успокоился на лежащей красавице после ритмичных ударов своего живота по ягодицам Лизы. Танго было превосходным. А вот… А вот Лиза как истинная аристократка Российской империи была холодна, как белый мрамор под грохотом перфоратора гауптмана-тевтона.
