— Ну, а другой способ нам… Париж всё-таки, постыдных болезней опасаться всем нам надо… — ничуть не смущаясь, ответил отец Игнатий.
— Да иди ты… Пошли, Мишель… — уже изо всей силы потянула мужа за руку Ирина.
— Неразумно глаголешь, дочь моя. Это раньше вы о нас ноги вытирали… Говорят, князь, что супружница твоя и доченька славно на панели трудятся? Что ж выкобениваетесь тогда? Гордыня — грех великий! — покачал головой священник.
— Се ля ви, отче. Отчёта о наших пожертвованиях мы требовать не будем. Но в морду дам… — с недовольным видом ответил князь и подтолкнул свободной рукой Лизу к выходу.
— Ещё приползёте, чада мои… — с презрительной гримасой на лице, которую не скрыла даже ухоженная борода, прошипел отец Игнатий. — На коленях приползёте.
— Ну и зачем мы сюда приходили? — недовольно морща носик, спросила мужа Ирина.
— Мама, а что, у вас с ним оргия была? — с присущим ей откровением и легкомыслием обратилась к матери Лиза.
— Да нет, — усмехнулась Ирина, — ты Юлию не забыла ещё?
— Нашу горничную?
— Да, её… Она несколько раз попадала к нему на исповедь. Так он её голову епитрахилью накроет, рясу задерет с подрясником и… Никто ж не поймет со стороны, что происходит…
— Прямо в церкви, что ли? — лукаво улыбнулась Лиза.
— Да нет, место какое находил. А туда под каким-нибудь предлогом заводил всех. Он же не с одной Юлией такое вытворял, со многими прихожанками так обращался, — Ирина достала платочек и стёрла какую-то пылинку с лица дочери.
— Но он же… женат? — обняв мать, поинтересовалась Лиза.
— Женат. Во второй раз. Первая давно умерла. Дети взрослые есть от неё. Где они сейчас обретаются, не знаю…
— Да, нынешняя попадья ничего… — причмокнул князь.
— Она теперь работает по высшему разряду. В «Мулен Руж». Псевдоним — мадмуазель Пума. Акробатка. У неё такие клиенты… Даже банкиры из Англии и Швейцарии приезжают на свидание к ней по приглашению. Нам далеко сейчас до неё… Хорошо устроилась… — позавидовала Ирина.
— А ведь это я её туда рекомендовал. Ничего, будет, будет и не раз и на нашей улице ещё праздник, — успокоил жену князь.
Энергичность и трудолюбие Ирины и её дочери вскоре дали свои результаты. Они сняли в том же квартале квартиру побольше, где появились будуар, ванная комната, роскошный туалет с фарфоровыми ночными вазами, дорогое постельное бельё, были наняты негритянка-прачка и семейный врач — специалистка по венерическим заболеваниям. Мадмуазель Сосьи, как её звали, была не прочь совмещать свои прямые обязанности с возможностью подработки во внеурочное время. Благо и возраст, и внешность, и благородное воспитание позволяли ей добиваться иногда (не без помощи очень богатых марокканцев и алжирцев) ошеломляющего успеха в стенах борделя. С её помощью стал просто решаться и вопрос с нежелательной беременностью для всех работниц борделя, начиная с самой хозяйки.
Князь едва успевал доставлять клиентов — жена и дочь работали на двух кроватях, не щадя условностей общественной морали. Остальным наёмным работницам выделялись кушетки и раскладные кровати. Работы иногда затягивались до утра, и князю всё чаще и чаще приходилось укладываться спать в прихожей на небольшом диванчике под аккомпанемент сладострастных вздохов, стонов и визгов. Да и клиенты пошли более денежные, более образованные и культурные. До этого Ирине с Лизой выбирать не приходилось: рады были всем, кто был платежеспособен.
Клиентов становилось всё больше и больше. Пришлось упорядочить процесс оказания платных услуг. У дверей спален на тумбочках были установлены шахматные часы. Левая кнопка при включении левого циферблата открывала клиенту доступ к прелестям или Ирины, или Лизы (это смотря у чьей спальни стояли часы). Правая кнопка правым циферблатом закрывала доступ. Переключениями занималась негритянка-прачка. Подойдя к часам, она нажимала правую кнопку и ждала под дверью условную фразу: «Мёсьё желает продолжить?». И если слышала ответ «о-о, уи» (что означало да), то запускала часы заново. Если же слышалось «всё… я умираю…» или что-то в подобном роде, то гардеробщица принимала одежду следующего клиента, встречала предыдущего и возвращала ему его одежду. А негритянка, сверяясь по книге учета посетителей, запускала нужный циферблат. Главное было не перепутать одежды, когда из спальни одновременно выходило двое: от Ирины и от Лизы. Такое бывало частенько. Часы вначале были выставлены на полчаса, потом время доступа потихоньку сократилось до пятнадцати минут. Время же простоя (правая кнопка на часах для правого циферблата) оплачивалось по сниженному тарифу. Счёт клиентом оплачивался по сумме активности и простоя. Длительные разговоры или просто разговоры по душам клиентам с дамами запрещались. Ирина была настоящей аристократкой. Она выходила из себя, когда кто-то из простых эмигрантов обзывал её куртизанкой. Просто была уверена, что то, чем она занимается, для неё не является ремеслом. Потому требовала называть её, мужа и дочь… кутюрье.
Но бывали и неприятности. Ну, так по мелочи… То князь заявится домой с расквашенным носом и синяками под глазами:
— Нет, ну это ни в какие ворота, — объяснял он жене, — мне стыдно даже! Меня, князя Российской империи обвинили в краже автозапчастей! А я всего лишь фару свинтил… Моя же разбилась… Плебеи!
То придёт с распухшей физиономией, благоухая странным ароматом:
— Меня, князя Российской империи, и рыбой по морде! Лавочники… Торгаши проклятые. Да я бы заплатил, так он сам по рядам, уродина проклятый, шастал… Ну, что за нравы?
А то и просто привезёт вместо клиента чемоданы с чужими вещами:
— Пассажир куда-то запропастился… Это как бы в оплату… — бормотал князь, с трудом стягивая с распухшей кисти кастет. — Глянь, что там нам сгодится, а остальное — на барахолку.
Он за короткий срок стал настоящим таксистом — грозой для беззащитных пассажиров низкого сословия и писсуаром для серьёзных людей.
Но однажды поднимаясь с очередным посетителем в свою квартиру, князь почувствовал себя не в ладах с собственным желудком — ему срочно захотелось в уборную. На его лестничной площадке стояли два типа сумрачного вида. Они не проронили ни слова, когда князь с клиентом, основательно подвыпившим, жизнерадостным парижским буржуа, входили в квартиру. Из будуара доносились привычные для князя звуки. Но гардероб был пуст, часы стояли. Князь приоткрыл дверь. Что могло быть хуже того, что он увидел? Георгий Вольдемарович совокуплялся с Лизой в огромном кресле, ещё один верзила управлялся с Ириной прямо на полу. Картина обычная для князя, если бы это были просто клиенты…
— О-о, батенька, где ж вы пропадали? — не прекращая активные действия и сверкая своими потными ягодицами, спросил князя обманутый сутенёр. — Я вас замучился искать по всему Парижу.
— Каждый выживает, как может… — промямлил князь.
— Сколько вы мне задолжали? — ухмыльнулся Георгий Вольдемарович, зажимая рот стонущей от удовольствия Лизе.
— Я… я думаю, что… — замялся князь, виновато оглядываясь по сторонам.
— Ты не думай, ты плати! — задрожав на женском теле от особого удовольствия, выдохнул Георгий Вольдемарович.
В это время за спиной князя послышались шаги. Один из громил, вошедший в квартиру, грубо оттолкнул изумлённого всем происходящим француза и вломил в челюсть князю. И тут буржуа с невероятной для пьяного человека ловкостью выхватил из подмышки пистолет и выстрелил в затылок обидчику. Затем так же, не раздумывая, выстрелил в его ошарашенного напарника, стоявшего в коридоре. Сутенёр с испуганным видом успел только привстать с лежащей под ним княжны, как тут же получил свою пулю в спину. Такой же участи не избежал и насильник на Ирине, попытавшийся рукой закрыться от дула пистолета. Пуля попала ему точно в лоб. Наступила тишина.
— Только… Только этого нам не хватало… — выплюнув несколько зубов, простонал князь окровавленным ртом. — Мёсьё, что ж вы наделали?
Дальнейшее для князя было как в тумане: соседи, чьё терпение лопнуло из-за криков и визгов перепуганных женщин, сбежались в беспокойную квартиру с явным желанием поквитаться с обитателями ненавистного им притона и стали свидетелями случившегося. Вызванная ими полиция с оставшимися в живых участниками сей драмы не церемонилась — все были доставлены в участок и после первых допросов отправлены в тюрьму. Всё время, пока длилось следствие, Узбековы, надеясь на лучшее, отдавались кому могли и как могли. Про жизнь Узбековых и их страдания во французской тюрьме стало известно даже Господу. На стене одной из камер, куда в который раз за свою рабочую неделю в тюрьме попадал князь, вскоре появился превосходный по качеству рисунок. Тема рисунка была необычной: очень похожий на него натурщик стоял перед Всевышним на четвереньках, осёдланный мускулистым ангелом с крыльями, с нимбом и татуировками. Господь задумчиво взирал на кающегося грешника, явно не одобряя его одновременный оральный секс с другим ангелом. В правой руке Господа был фужер, по всей видимости, с шампанским, которым он осенял происходящее. (Тюремные художники во всех странах редко меняют темы своего творчества). Увы, обычная ситуация для аристократов белой эмиграции.
