— Василий! — привычно подозвал к себе однажды Андрей Михайлович одноногого дворника. Глава семьи только что вернулся со службы, где помогал оккупантам восстанавливать мирную жизнь. Уж очень ему понравилось вести по-иностранному дела.

— Да, ваше благородие! — нехотя отозвался дворник и прислонил свою драную метлу к водосточной трубе. Василий на всю округу слыл самым просвещённым дворником, книгочеем.

— А скажи, братец, гости сегодня у нас были?

— Гости?.. — задумался было Василий. — Нет, гостей не было! Были… как их это счас зовут? Ах, да — клиенты!

— А есть какие ещё новости? — поморщившись, сменил тему Козырев.

— Ну, какие новости? Много их счас! — рассудительно ответил Василий, присев на лавочку у входа в свою каморку.

— Ну, что поважнее… — щёлкнул пальцами Козырев.

Дворник достал из кармана трубку, обтёр её об несвежий фартук и стал рассуждать:

— Ну, про цены на базаре, вам, верно, не интересно. Про драки в развалинах тоже… Да, арапчонки ваши у меня в полном порядке. Кормилицы ихние только пьянствуют шибко. Девки из борделя… тьфу ты… из публичного дома… Ну, эти… Ну, что остались без дохтурского присмотра. Как его? А-а, акушера… Аборты эти самые им же делать и не положено, и некому… Вот и пьянствуют…

— Да ну тебя! — махнул на Василия рукой хозяин дома и пошёл было к парадной.

— Погодь, ваше благородие! Адмиралов наших разжаловали! — вдогонку ему воскликнул Василий.

— Что?! Каких ещё адмиралов? — остолбенел Козырев.

— Знамо, каких: Нахимова, Корнилова, Истомина и других… — угрюмо ответил Василий и тяжко вздохнул.

— И много ты сегодня выпил? — с презрением поинтересовался Козырев у дворника.

— Ни в одном глазу! — добросовестно икнул дворник. — Союзники закрыли собор, вытряхнули там из могил гробы и посдирали с мундиров покойничков эполеты и ордена — всё ж из чистого золота сделано. Драка, говорят, у них там из-за золотишка произошла отменная. Насмерть бились. Вонь, сказывают, была — не приведи, Господь! Покойничков-то недавно захоронили…

— Ну, бред какой-то… — не поверил Козырев.

— Не-е, ваше благородие, никак нет. Англичане победили. Всем французам носы расквасили и всё себе забрали. А про оклады на иконах вовсе молчу — чистый погром!

— Бред. И не повторяй больше этого. Союзники — народы культурные! Не может этого быть…

— Да, ваше благородие, не может быть… Только случилось, как случилось. И вот ещё что — к вам на постой завтра янычар приведут и зуавов. Казарма у них тут будет, — окончательно огорошил Козырева Василий, спокойно раскуривая трубку.

— Что?! Да ты пьян, скотина! Мне же обещали?! Я у союзников не последний человек в администрации коменданта!

Ошарашенный этим известием Козырев развернулся и бросился бегом обратно в резиденцию коменданта.

— Дом, сказывали, большой и хорошо сохранился для казармы… — ухмыльнулся философ с метлой. — Куды побёг? Бойся данайцев, дары приносящих. Во как. Поживёшь на кушетке…

Но Андрей Михайлович его не слышал. Он уже бежал, придерживая свой большой живот руками, к будущим спасителям от казарменной скуки.

— Во-те на… Ну куды, куды побёг? — раскуривая трубку, флегматично буркнул дворник. — Они уже флигель заняли. Особняк-то большой — комнат всем хватит, для казармы и борделя.

Оккупанты вежливо, но твёрдо объяснили необходимость расквартирования всего-то двух полурот солдат — зуавов и янычар в домовладениях Козырева — не в руинах же поселять триумфаторов? Получив ещё одну оплеуху, Козырев так и не смог найти более сильных доводов в защиту своих интересов. Но он с ужасом сопоставил легкодоступность женщин своей семьи с бесцеремонностью союзников… Вывод был неутешительным. Женщины, как показало время, были иного мнения.

Оккупированный Севастополь — город русской славы — постепенно возвращался к мирной жизни. Вновь в уцелевших или отремонтированных на скорую руку особняках загремели балы, на которых победители приглашали на танец женщин побежденного народа, искренне не понимая, почему остальные туземцы изумляются этому, почему норовят двери подпереть палкой и дом, пусть даже с непрошеными, но всё же с гостями поджечь?

Местные аристократы, те, кто кнутами привыкли пороть своих крепостных, в отместку за свои и за потери оккупантов взялись за старое и не давали спуску бывшим защитникам города. Особенно доставалось искалеченным на войне мужичкам. Им в этом ничуть не уступали русские чиновники, устроившиеся в туземную администрацию города. Это всё помогало им возрождать такую привычную, довоенную мирную жизнь…

Англичане попытались было поднять корабли русского флота, героически затопленные нашими моряками со дна Севастопольской бухты, но вскоре раздосадовано махнули на эту затею рукой — неведомо куда исчезли и без того скудные средства, выделенные парламентом Англии. В довершение ко всему после очередной осенней бури пропал фрегат «Чёрный принц» с казной союзных войск. Крым превращался для союзников в «аукцион неслыханной щедрости».

Больше всего забот и обязанностей выпало на долю мальчишкам и девчонкам, уцелевшим после осады города. На них мало обращали внимания оккупанты, а зря. Эти проныры скользили, как тени, по руинам и замысловатым разрушенным улочкам на окраине и были лучшими добытчиками для своих семей. Не один раз плевались и бушевали квартирмейстеры и фуражиры союзников, обнаруживая порванные мешки с крупой и зерном, разломанные ящики с бутылками вин и с глиняными кувшинами, доверху заполненными оливковым маслом. По запаху жареной рыбы вояки из Европы лишь вертели головами, пытаясь определить, из развалин каких посёлков и окраин города доносится этот запах, смешанный с запахом украденного у них оливкового масла.

Но соваться туда, откуда доносились эти запахи, они не осмеливались. Злобные взгляды женщин и детей в этих посёлках и сёлах отбили сразу же всякую охоту у союзников ходить по этим смертельно опасным для них улочкам и переулочкам. Жизнь города приобрела черты непонятной двусмысленности: днём — власть оккупантов, как стемнеет — все казармы и палаточные городки союзников превращались в отдельные гарнизоны с круговой обороной.

Потому патрули союзников и татарские конвои предпочитали другое, более приятное для себя развлечение — хватали и тащили за руки фланировавших в поисках приключений местных дам и барышень прямо с набережной в укромные, охраняемые места. А тех, которые жеманничали и не хотели отдаваться задарма оккупантам, загоняли в городскую кутузку. Уцелела она, уцелела родимая, эта самая кутузка, как это ни смешно. Стоит себе, такая всем властям надобная, в окружении бесчисленных развалин. Целехонькая, невредимая, развратная вся такая…

— …Гля-ка, Дунька, они за тобой идут! — воскликнул босоногий мальчишка, пробегая мимо девушки с длинной косой с деревянной шайкой выстиранного белья. Дунька скривила губы в презрительной улыбке и боковым зрением ещё раз убедилась, что удача на её стороне. Она завернула по воображаемой улице, обозначенной грудами битого кирпича и мусора, и увидела своих нескольких друзей и подруг, тенями тотчас скрывшимися в развалинах. Её догнали:

— Дэвишка, — обратился к ней сухопарый верзила в форме пехотинца Её Величества, — дэвишка хочьит виски?

— Чево?.. Самогон, что ли? Сам пей эту погань… И не хватай меня за руки! Не видишь, белье несу? Так, давай без рук.

— Дэвишка, ай лав ю… — бормотал возбужденный англичанин, грубо тиская податливое тело. Двое других переминались нога за ногу в двух шагах, но не вмешивались…

— Ладно, чёрт с тобой! Так, давай туда, там хоть трава есть… Не на камнях же… Этим скажи, чтобы ждали своей очереди здесь… Пусть вот тут посидят… И чтобы не подсматривали. Отвернитесь, кому сказано?

Она указала англичанину на его сослуживцев, приставила два пальца к своим глазам, а затем ими же указала сторону, куда они должны смотреть…

— Йес, йес, — забормотал и коротко объяснил остальным джентльменам, куда им следует обратить свои взоры. Поворчав, англичане уселись поудобней рядом с тазиком с бельем на каких-то обломках стены разрушенного дома и отвернулись в требуемую сторону. Верзила затащил девушку за полуобвалившуюся стену дома и повалил в кусты.