— Их что, волной смыло? — усмехнулся Козырев.

— Похоже на то… — согласился грек и остановился, поглядывая по сторонам.

— А эти? Ну, двое… нахалов? — равнодушно спросил грека Андрей Михайлович, будто что-то припомнив.

— А у этих такая, такая морская болезнь приключилась… Померли… — с налетом лёгкой грусти на смуглом лице сообщил Куипутало.

— Точно померли? — с рассеянным видом перекрестившись, поинтересовался Козырев.

— Точней не бывает. Вот турки бакшиш за всех вернули… — протянул грек собеседнику скрученные в трубочку купюры.

— Честные люди… — вздохнул Козырев, забирая деньги. — И всё?

— Ну, как сказать… — замялся грек. — Вот ещё тут…

Козырев внимательно оглядел небольшой холщовый мешочек, предложенный ему греком, взял его и, взвешивая в руке, презрительно улыбнулся. — Из меня дурака делать не надо. Здесь всего тридцать монет серебром. Шиллинги копеечные. И серебро у них… Олово дороже.

— Ну, что дали… — засмущался грек. — Сами знаете, турки.

— Ну, хорошо, коли так. А теперь слушай… — Козырев оглянулся по сторонам и предложил пройти дальше по тропинке, утрамбованной пляжной галькой.

Уже дома Козырев встретил запоздалого гостя — Аверкия Дормидонтовича Клисторко. (Малорос с туземными амбициями, честно и праведно служивший только собственной выгоде). Гость с хозяином уединились в кабинете особняка на втором этаже, где за бутылочкой французского коньяка, покуривая ароматные кубинские сигары, принялись обсуждать последние события из истории обороны крепости и городские новости.

— Ну, и как всё прошло? — выслушав очередной немыслимый слух про благотворительный бал в пользу вдов и сирот защитников города, спросил гостя Козырев.

— Проследили мы ево, — улыбнулся Клисторко, — сел в свою лодчонку, а Мишка нырнул… Вы же знаете, как он плавает под водой?

— И что?

— Пока этот грек с вами болтал в кустах, Михайло там несколько дырок ему надырявил в днище и пробками под водой их заткнул. Воду вычерпал, дырки сверху забросал его же тряпьём. Грек в воду, пробки — долой, а по берегу наши людишки в мундирах забегали, как бы вроде криками требовать стали, чтобы грек вернулся к берегу. А он как очумелый налёг на вёсла. Вдогонку баркас пошёл. Видели с баркаса, как он тонуть стал. Подождали немного, потом подгребли, он о помощи просил, так его веслом, веслом по голове.

— Точно всё так было? — засомневался хозяин. — Никому сейчас верить нельзя. Он же, как нехристь, готовил нам капкан. Вот, почитай-ка, донос это. Здесь так много о тебе сказано… Не дай бо, в руки сыскарям из Третьего отделения попадёт. Почитай.

Аверкий Дормидонтович принял бумаги из рук Козырева и, близоруко щурясь, поднёс их к канделябру. Вначале он лишь шевелил губами, читая донос, затем заёрзал, достал платок и стал судорожно вытирать градом выступившие на его залысине капельки пота. Потом гость, невидяще глядя перед собой, принял от Козырева полный лафитник с напитком.

— Как же так? — выпив залпом и занюхав салфеткой, произнёс Клисторко.

— Так, так это, Аверкий Дормидонтович, я сейчас после пропажи Егора Степановича имею, так сказать, обязанности перлюстратора. Теперь вся секретная переписка в моих, так сказать, руках. Вот и всё. Да не пугайтесь. Я уже многим помог очистить своё доброе имя от всяких клеветников. Вы у меня теперь в долгу.

— Век не забуду вашей доброты… — прослезился Клисторко. — Налейте, пожалуйста, ещё…

— Пожалуйста, — великодушно отозвался хозяин.

Вскоре, обсудив ещё всякое по мелочам, гость покинул гостеприимный дом Козырева. К утру у Аверкия Дормидонтовича ужасно разболелась голова, потом началась жуткая рвота. Он хрипел, хватаясь за горло руками, и вытаращивал налившиеся кровью глаза. Под утро он затих в вечном упокоении. Его смерть в череде такого количества жертв обороны города никто толком и не заметил. Расследование никто и не собирался проводить. Тем более, что тюрьма давно уже пустовала: с продовольствием было плохо, кормить просто так арестантов? А при осаде действовали законы военного времени. За серьёзные преступления карал военный трибунал, за мелкие провинности людишек просто пороли и отправляли на передовую.

Нескоро, но Севастополь всё-таки пал. Но не весь… В северной части ещё были русские войска, но война остановилась. Выстрелы прекратились. Союзники сделали вид, что не замечают ничего после такой-то «блестящей» победы. А затем и вовсе проигнорировали эвакуацию уцелевших защитников Севастополя. Вместе с защитниками ушли и многие жители города, но не все… (Жизнь налаживалась?) За Балаклавской бухтой и в Инкерманскими высотами разместились лагеря для военнопленных. В самом Севастополе, среди уцелевших домов и обугленных пожарами деревьев, поселилась мирная тишина. По ночам почти мёртвая. Это всё было так не похоже на довоенную жизнь изуродованного обстрелами города, что даже волны Чёрного моря траурно шелестели и по ночам скрывали в своей пучине плачущие звёзды.

…Иногда благонравный глава семейства, действительный статский советник Андрей Михайлович Козырев начинал сомневаться в порядочности женщин своей семьи, разглядывая своих назойливых негритят. Тогда дамы, ехидно улыбаясь, сами ему неприкаянно начинали жалобиться на свою горемычную судьбу. Попутно они начинали рассуждения вслух: о сыром порохе, который так скомковался, что стал похож на булыжники в бочках и разбивать его молотком в требуемый порошок было смерти подобно, о странных суконных мундирах для солдат, которые расходились по швам после первой же стирки и превращались в лохмотья, о подзорных трубах, в которые было видно только исподнее белье прачек на пристанях, но не видны были позиции врага. Не он ли ко всему этому сам приложил свою руку? Ко всем этим подрядам и контрактам? При этом они начинали распускать руки. Совсем как дворовые девки на своего обессиленного от доводов разума хозяина.

Нет, беззащитными дамы в его семье не были.

— Лярвы? Потаскухи? — изумлялась Люси в таких случаях. — А кто Анзорика Вахтанговича пользовал, как женщину? Нашего бедного Анзорика?

— Да, — вступала в диспут обиженная супруга, — если бы не мы, не наше скромное молчание… Что бы было с вашей карьерой, сударь?

Козырев делал виноватый вид и соглашался со всеми приметами благородства и с чудным воспитанием своих дам.

Тем временем городские простолюдинки совсем страх потеряли — хватали так за шивороты и ширинки своих насильников и так насобачились в этом, что многие англичане и французы по возвращении домой жаловались своим жёнам и невестам, что стали они импотентами и пассивными гомосексуалистами только потому, потому, что… у них там больше ничего нет. Евнухи, мол. Это не шутки. Однажды сам командир пехотного полка сардинского королевства еле добрёл одним чудесным утром до позиций турецких войск. Там знали толк в таких ранениях. Турецкий брадобрей зашил, заштопал полковника так, что тот впоследствии под псевдонимом мадмуазель Б*ля Туш упрочил славу парижской оперы своим прекраснейшим контральто. (Ах, какие были прежде бакенбарды у полковника!)

Козырев всё больше и больше начинал беспокоиться за свою честь, и свои смутные подозрения он старался обналичить в валюте оккупантов, требуя от своих домочадцев доказательств их беспорочности в фунтах стерлингов и франках. Доказательства своим шелестом приносили ему нужное успокоение, но только на какое-то время. Глава семейства тогда опять становился раздражительным, хныкал и начинал жаловаться на происки неведомых, но очень влиятельных врагов своих, кои беспрестанно пишут в столицу его бывшей родины на него — на патриота — немыслимые доносы. В таких случаях он с обиженным видом поправлял на своей шее ленточку с орденом Св. Анны с бантом. А в городе тем временем по законам капитуляции давно уже по-хозяйски освоились победители.

Всюду их вроде как приветствовала часть населения на английском и французском языках. Прочие же людишки гнусно и подло норовили придушить парочку-другую оккупантов, неосторожно шлявшихся не только днём, но и по ночам среди развалин города с благородными русскими дамами. Заодно перерезали горла крымским татарам как изменникам. Татары отвечали им тем же. Атмосфера безысходности ненужной победы разваливала дисциплину союзных войск Европы.