— Вы говорите, что за мной наблюдают? — как можно бесстрастней, глядя в сторону от собеседников, промолвил Андрей Михайлович.

— Пустое всё… пустое. У полковника рыльце в таком пуху, что вовеки не оправдается. Его судьба ведёт на виселицу, не будем перебегать ему дорогу. Так что решим? — Алексей, поигрывая дешёвыми деревянными чётками, на кубиках которых были выжжены непонятные буквы, отрешённо поглядывал мимо собеседника.

— Это очень опасно… — многозначительно сообщил Козырев и с презрением оценил чётки в руках собеседника.

— Да мы всё знаем… — вмешался молчавший до поры до времени Володин. — Это самое… гарантии.

— Мой друг хочет сказать, что кульбиты за наши же деньги или сговор с турками за наш счёт не пройдут… — цинично улыбаясь, Алексей покачал головой.

— Во-во, не пройдут… — нахмурился Володин и яростно почесал пятерней свою бычью шею.

— Насколько мне известно, несколько семейств, причём с детьми уже покинули город таким образом, — констатировал Алексей и выжидательно заглянул в глаза Козыреву.

Козырев даже не моргнул под таким взглядом, сравнимым с взглядами испанской инквизиции на обобранного ими до нитки грешника:

— Вы меня шантажируете?

— Упаси вас бог! — с усмешкой ответил Алексей. — Мы ведь тоже не благородство свое на кон ставим… А свои жизни. Вот здесь пакет, — Алексей достал из обшлага рукава небольшой, свёрнутый вдвое пакет. — Всего таких пакетов три. Вон стоит человек. По моему знаку он поднимет руку с пакетом, — Алексей рукой со сжатыми в ней чётками очертил круг, и человек, стоявший под каштаном в конце бывшей улицы, в ответ поднял руку с пакетом.

— Это — второй пакет. А где третий — это не ваша забота. Если мы не придём в Одессу и назад с контрабандистами не пришлём ему к среде записку — пакеты попадут в штаб обороны. Откройте свой, прочитайте — вам станет интересно…

— Догадываюсь, — сухо ответил Козырев. — Но с вас по пятьсот рублей…

— Помилуйте, Андрей Михалыч, это ж грабеж средь бела дня!

— Пятьсот, господа, пятьсот. И это ещё по-божески, и только потому, что мы с вами не раз становились компаньонами, — помотал головой Козырев. — Если бы вы знали, за сколько соглашались другие, то вы бы поняли, что это почти задарма. В Стамбуле рубль обесценился. Вот в чём всё дело…

— Ну, хорошо, Володин, дайте ему нашу тысячу — и к делу, Андрей Михайлович. И давайте прогуляемся, а то мы тут стоим у всех на виду…

Офицеры стали по бокам Козырева и неспешно пошли по дороге. Вечером Козырев не удержался и вскрыл пакет. После первых же прочитанных листов ему стало невыносимо дурно. Прочитанный им собственный послужной список вел прямо на пожизненную каторгу…

Недалеко от берега к фелюге турецких контрабандистов приближался французский паровой корвет. Турки искоса стали поглядывать на своих, в таких случаях очень не желательных пассажиров. Пассажиры, не замечая всего того, что происходило вокруг, не вовремя как-то, несвоевременно отмечали свое избавление от уже надоевшей им какофонии осады. Двое из них в партикулярных одеждах уже были ужасно пьяны. Вначале они осторожничали, но, увидев неплохое виски по сходной цене, предложенное им контрабандистами, потеряли всякую бдительность. Корвет неотвратимо приближался. Туркам нужно было что-то предпринимать. Союзники с ними и так особо не церемонились, а тут такая контрабанда. Турки быстро принялись резать ножами опасный для них живой груз. Последними были эти двое…

— Мсьё Володин? — попытался разлепить глаза полулежащий под тентом человек. — Батюшки, как вы на турка в этой феске похожи… Куда вы меня тащить изволите? — пробормотал он, вяло цепляясь одной рукой за парусину тента, а другой сжав свои любимые чётки. Два турка подтащили его поближе к противоположному от приближающегося корвета борту. И один из них, чтобы не пачкать палубу, запрокинув голову пассажира над водой, полоснул его ножом по горлу. Тело перевалилось через борт и исчезло в тёмной воде. Такая же участь постигла и другого пассажира.

Французы высадили на фелюгу осмотровую группу, но после долгих попыток найти общий язык с дикарями-османами ни с чем вернулись на свою шлюпку. Турки деловито собрали пожитки пропавших без вести пассажиров и удовлетворенно загорланили между собой. Особо впечатлили их два сундучка пьяных пассажиров. Они взломали багром хитроумные замки на сундучках и сам хозяин фелюги с немым восторгом поочерёдно запустил свои руки в каждую из куч золотых монет и ювелирных изделий внутри деревянных сейфов.

Ах, да, чтобы не томить читательниц, сообщу: через девять месяцев, как и положено природой женского счастья, Люси и её мать родили негритят. Верно, от зуавов — французских солдат-рабов из Африки. Но что поделать — родили так родили. (Было это уже позже, весной, когда неимоверно усилилась неопределенность — продолжается оккупация или нет?) Стихи, повзрослев, негритята наотрез отказались писать, несмотря на уверения своих мамаш, что они уж точно Пушкина за пояс заткнут! Очередных шедевров русской литературы так никто от них и не дождался. И было ли это посрамлением в нашей истории на этот раз от русских баб, вкусивших радость чужих побед своими телами? Дурацкий вопрос. Правда, после этого появились в российских цирках свои негры-борцы.

Андрей Михайлович в раздумьях прохаживался по Графской пристани. Народу было немного. Здесь, на побережье, не так была слышна канонада со стороны бастионов и Сапун-горы. У городской управы в эти дни дел было немного, а сидеть в душных кабинетах и выслушивать слухи, рождаемые тут же, в соседних кабинетах, у Козырева желания не было. Со столицей империи связь была уже утеряна. Андрей Михайлович проявил неслыханную для себя готовность взять на себя чужие обязанности. Работы у него и вправду было немного: городское казначейство прозябало без поступлений и расходной части. А тут ещё его сослуживец — Егор Степанович Кудашев, отвечавший за официальное и, главное, секретное почтовое сношение со столицей, совсем недавно исчез при весьма странных обстоятельствах. Козырев изъявил желание взять его обязанности на себя. Все, равные ему или старше его по чину и должности, пожимали ему руку, прочие нижайше кланялись, благодарили его, благодарили сердечно за самоотверженное, героическое решение. Квартиру Кудашева осматривали раз за разом, но, увы, всё было на местах. Казалось, хозяин с домочадцами вышел только что на прогулку и вот-вот вернётся. Но он так и не вернулся.

Теперь каждое утро Андрей Михайлович тщательно просматривал корреспонденцию, подготовленную к срочной отправке в Петербург при малейшей оказии. И вот сегодня утром он обнаружил кем-то подложенный с виду обычный казённый пакет с сургучной печатью в ещё не опечатанный мешок. Он предполагал нечто подобное, и рабочее утро начинал с тщательного осмотра уже с подготовленной к отправке, но ещё не упакованной почты. Он криво усмехнулся и внутренне порадовался своей прозорливости. Надо же было так небесам угодно, что и Кудашев с семьей, и эти дезертиры-снабженцы попали на одну фелюгу. Он не спеша вышел в коридор, незаметно огляделся и, закрыв кабинет, направился к выходу. Он шёл по городу, прислушиваясь к глухой, но раскатистой канонаде, доносившийся с Мекензиевых гор, и пошёл к спуску на набережную. По лестнице следом за ним спустился грек и, обогнав Андрея Михайловича, пошёл вдоль набережной. Козырев не спеша направился в том же направлении. Грек, не оглядываясь, зашёл в кусты, обрамлявшие бульвар. Козырев, незаметно осмотревшись, пошёл за ним.

— Ну, здравствуй, Куипутало. Как дела наши бренные?

— Плохо, Андрей Михайлович, плохо… — еле слышно отозвался грек.

— А что так? — приглушенным голосом спросил Козырев и оглянулся как бы на звук далёкого парового гудка с эскадры союзников, стоящих на внешнем рейде Севастополя.

— Фелюга пришла в Одессу без пассажиров.

— Как так? — изобразил изумление Козырев.

— Вот… — замялся грек и со слегка обескураженным видом продолжил. — Французский патруль, потом — буря. Такая буря! Зима ведь… А зимой всегда так.