…Мечта любого офицера, не нюхавшего пороха и знающего о войне понаслышке, — стоять под пулями с развевающимся рядом знаменем под восхищёнными взглядами барышень и ещё более доступных красоток низшего сословия. (Но при этом очень желательно быть бессмертным, знаете ли, впереди вся жизнь и карьера). Одним словом, романтика. Но будни военной службы от неё даже пылинки на память не оставляют. В армии и на флоте большое внимание уделяют всякой чистоте. Вот почему на военных мундирах нет ни пятнышка… романтики.

— Да дайте ему в зубы, — лениво посоветовал бравый флотский офицер в сорочке без знаков отличия своему приятелю. Его тучный соратник в мундире капитан-лейтенанта, казалось, только того и ждал. Волосатый огромный кулак офицера со всего размаха воткнулся в лицо пожилого матроса. Потом он брезгливо вытер окровавленный кулак о матроску устоявшего на ногах моряка и повернулся к развалившемуся в кресле-качалке собутыльнику:

— Послушайте, Володин, а где этот поручик Голицын, чёрт возьми, когда он нам карточный долг вернёт? Слышали что-нибудь о нём?

— Эхма! Вы бы ещё до кучи и Оболенского вспомнили! В Петербурге они уже! Службу служат на балах! А там с них долг востребовать? Это всё равно что самому плаху для собственной казни соорудить…

— Но долг чести всё-таки? — вытирая платком кулак, сказал капитан-лейтенант.

— Чего-чего? Милейший, наша честь по отношению к чести этих господ на уровне девственности подневольной кухарки рядом с честью её госпожи, — рассмеялся Володин и назидательно добавил: — Хорошо, что не мы ещё проигрались… Тогда бы вы эту разницу ощутили в полной мере на передовой, под пулями. Да, хорошо, что мы не женщины, — вздохнул офицер и потянулся за бутылкой на столе. — Тогда было бы вынужденным лицемерием осуждать нынешнее положение нашей бедной Люси. В каком виде её привезли в город после союзников…

Оба офицера захохотали, корчась от смеха, и попадали на кушетки.

— А всё-таки, Алексей, как дальше жить? — отдышавшись от смеха, спросил своего визави Володин.

— Не тушуйтесь, Володин, как все будем жить, — потянулся и свёл руки за спиной Алексей. — Может, даже получше. И в этом нам поможет… отец Люси.

— Не возьму в толк… Каким образом?

— Эх, Володин, Володин, нам ли, интендантам, пропадать в тоске-печали? Андрей Михайлович ещё в мирное время такие дела проворачивал и с турками, и с греками. Нам с вами такое и не снилось. Нынешняя спекуляции на рынках и барахолках с провиантом — его рук дело. Он же не последний человек в казначействе городской управы… Мы же его людям провиант с военных складов (и не только провиант) ещё до начала военной кампании сбагрили и к армянам в Персию, и на Дунай, к туркам…

— Ну и что нам с этого? — буркнул Володин.

— Как что? Мне доподлинно стало известно, что вчера ночью в такой маленькой, малюсенькой бухточке человечек от Андрея Михайловича встречался с турецкими контрабандистами… Вот оно как… — говорил Алексей тоном наставника, что иногда заставляло кривиться Володина.

— То есть, мы…

Где-то очень близко грохнул разрыв снаряда. От лёгкого землетрясения, вызванного этим разрывом бомбы, на стене над столом качнулось распятие, захлопнулась форточка. Володин с компаньоном замерли, прислушиваясь к обычному обстрелу города.

— Правильно мыслите… Берём его за жабры… Деваться ему некуда да и незачем. Сколько у нас презренного металла? Где мы это всё спрячем? — ухмыльнулся Алексей и, встав с кресла, поправил свои волосы перед небольшим зеркальцем, висящим на стене над небольшим столиком с письменными принадлежностями.

— Да я, чёрт возьми, не совсем понимаю… — нахмурился Володин.

— Володин, у меня уже есть нужный циркуляр о моем ранении… В лазарете у меня свои люди. А при таких потерях и неразберихе пусть попробует кто разобраться со мной…

— Понял. Я тоже так хочу, — недовольным тоном произнёс Володин, глядя в спину Алексею.

— Не доверяете мне? — обернулся Алексей.

— Алексей, что вы, как можно? Просто надоело мне тут… геройствовать. У меня два имения моим батюшкой заложены и перезаложены были. А с такими деньгами я — бубновый туз!

— Ладно, завтра сведу вас в лазарет. Там вам какую угодно болячку выпишут. Ну, а потом — в путь! Нам главное добраться до Одессы… — подойдя к столу и наклонившись над бумагами, пообещал Алексей, незаметно бросив быстрый взгляд на Володина.

— А люди надёжные? Говорят, перед Одессой на рейде союзники… Вляпаемся.

— Положитесь на меня. Торговать Андрею Михайловичу больше нечем. Остается ему только на подобных услугах зарабатывать. Как я знаю, эти турки промышляют скупкой трофеев и контрабандным виски.

— А его-то откуда они берут? — доставая из-под кровати бутылку с вином, поинтересовался Володин.

— Мёсьё Володин, Турция — земля обетованная для всех контрабандистов Европы. Что вы, как маленький, ей-богу? — перебирая в руках дешёвенькие деревянные чётки с загадочными буквами на них, назидательно объяснил Алексей.

— Матроса этого надо… подальше. Не нравится он мне. Напишу-ка я записку — и с глаз долой! — Володин подошёл к небольшому столу и, взяв из его ящика бумагу, встряхнул пером над чернильницей и быстро что-то стал писать.

— Вот это правильно. Зачем нам лишние свидетели?

— Ванька! — крикнул Володин, зовя денщика.

— Не кричите так громко, Володин, — устало махнул рукой Алексей.

В дверях появился угрюмый матрос.

— Бери-ка, братец, эту писульку и дуй на четвёртый бастион. И смотри у меня! Перед лицом матроса появился здоровый, крепко сжатый кулак.

Избитый матрос, умывшись от крови, уже спустя некоторое время был направлен каким-то боцманом с курительной трубкой в зубах на помощь товарищам на четвёртый бастион. Бомбардировка бастиона была недолгой, но жертв было, как всегда, много — требовалось пополнение. Вскоре и этот герой русской земли пал, заколов своим штыком трёх зуавов, и, в последние минуты своей жизни зубами вцепившись в горло французского капрала, застыл навеки в памяти своих однополчан и их потомков.

Мальчишки и девчонки — внуки и дети защитников города — сновали без всякой паники по позициям и помогали, чем могли: подносили в ведрах воду, еду, заботились о раненых, пока тех не забирали санитары, и радовались гнилым сухарям, которые им иногда выдавались в качестве вознаграждения.

Козырев прогуливался среди развалин. И время от времени постукивал по обломкам камней и кирпичей условным знаком. Пугливо озираясь по сторонам, к нему вскоре приблизился грек с большими усами.

— Ну, здравствуй, Куипутоло, — вздохнул Козырев, — чем порадуешь?

— Андрей Михайлович, до Одессы трудно стало проходить… — вполне сносно по-русски ответил грек.

— Надо… — тут Козырев обернулся и увидел спешащих к ним офицеров. — Сгинь, Куипутоло.

Грек, сделав вид, что его больше интересуют развалины, чем беседы с прохожими, растворился среди груд обломков и мусора.

— Что вам угодно, господа? — с подозрением глядя на подошедших офицеров, спросил Козырев.

— Нам угодно поговорить с вами, причём срочно… — ответил один из них, худощавый, снимая фуражку с головы и доставая платок, чтобы вытереть пот со лба.

— Что за спешка, Алексей? Могли бы…

— Не мог. Время такое. Значит, так… Не будем ходить вокруг да около. Нам требуется покинуть город и попасть в Одессу.

— Господа, а как же долг, присяга? — торжественным тоном обратился к офицерам Козырев.

— Не перебивайте, Андрей Михайлович, не перебивайте. Желательно сегодня до полуночи. На днях город сдадут… — с ленивой ухмылкой осадил Козырева Алексей.

— И вы так спокойно… — с деланным возмущением выпятив глаза, произнёс Козырев.

— Не перебивайте. Вам же сказано: за вами всё время наблюдали… Вот этот грек и сдаёт вас с потрохами штабу обороны. Не знали?

— О чём вы такое говорите? Какой ещё грек? Кто наблюдал? — с лёгкой иронией обронил Козырев.

— О подлых, преступных сношениях с неприятелем во время войны. Грек? — равнодушным тоном, не обращая внимания на поведение Козырева, излагал Алексей. — Куипутоло, с которым вы только что мило беседовали. Он у вас курьером работает между вами и контрабандистами. Заодно общается с полковником Ивановым, который обязан пресекать действия лазутчиков. Сегодня ночью одно турецкое судно в небольшой безымянной бухточке должно забрать нескольких пассажиров. Думаю, что и для нас двоих место там найдётся.